Читать книгу Женские нити - - Страница 6

– Я устала. Дожить бы до весны. И хоронить в России зимой дорого. Не хочу сыну добавлять хлопот.

– Ну что ты, бабуль, долгожданному правнуку Юрику год надо отметить.

– Нет, это уже без меня. Сколько уже можно. Слишком много боли, слишком долго, слишком утомительно быть беспомощной.

Такие слова редко можно было услышать от бабушки, которая за свои девяносто пять в считанных ситуациях жаловалась и роптала. Всю жизнь она прожила с философией: помогать, заботиться, не утруждать других, не жаловаться. Мы все ее воспринимали как неутомимого холерика, и лишь годы спустя мне пришла в голову мысль, что она убегала через свою гиперактивность от внутреннего одиночества и горестных мыслей.

Когда мы с сестрой были маленькие, бабушка рассказывала нам истории из детства и юности, водила в московский двор, где выросла, где гоняла мяч, дружила с будущим актером Василием Ливановым, где видела, как возвращаются с войны ее соседи. Рассказывала она нам и о том, как влюбилась в дедушку, как пошла ради него в геологи, как родила первенца Сашку, как жили в девятиметровой комнате с родителями мужа, спали с ним на раскладушке, а кроватку с малышом ставили на стол, как родился второй сын Юрка, как умерли отец и свекр, и она взяла заботу о матери и свекрови на себя.

Когда мы стали уже взрослыми, бабушка рассказала, что Юре был год, Сашке шесть, они жили в небольшой квартире, а ее муж ушел к другой. На год. Потом вернулся, конечно. Потому что новая дама сердца, может, и читала много и разговоры интересные разговаривала, но вот ставить его во главу угла не спешила, а Нина всю свою жизнь выстроила так, чтобы мужу было хорошо, спокойно, комфортно. Как она прожила тот год она и не помнит. Дети были в яслях и в саду, свекровь и мама почти не выходили из дома, а нужно было приготовить, постирать без привычных нам благ цивилизации. Возможно, тогда она и поняла, что вот оно самое действенное лекарство не страдать – не иметь времени на слезы и умотать себя так, чтобы только дойти до подушки.

Муж делал карьеру, его определили в Индонезию помогать товарищам из дружественной страны в разработке полезных ископаемых. Бабушка определила детей в интернат геологов, нашла помощницу для мам и поехала за мужем в другую страну. Индонезия в шестидесятые годы, это вам не хипстерские районы на Бали сейчас. Не было элементарно дорог. Влажный климат, насекомые, походные условия жизни и так полгода. Если бы не переворот в стране, возможно, командировка была бы еще длиннее, но вот пришлось вернуться домой. Бабушка всегда вспоминала с теплотой то время, впечатления, сложный, но дружный быт. Единственное, о чем она никогда не упоминала, как пережила расставание с сыновьями. Двое мальчишек жили в интернате. Папа рассказывал о том времени с большим энтузиазмом, ибо хулиганства там хватало, чтобы скрасить учебу и казарменное проживание. Но бабушка всегда замолкала на этих его рассказах. Как-то я ее спросила, боялась ли она за детей. Ее ответ был краток и не подразумевал продолжение темы: так все жили.

Наши бабушки были поставлены государством в положение быстрого выхода на работу. По сути никакого декрета не было. Существовали ясли с трех месяцев. То есть женщина, выполнив свое предназначение, родив новых солдат, строителей, медсестер, врачей, нон-стопом шла отдавать свой профессиональный долг. Нет места и времени саморефлексии, прочувствования материнства в полной мере – все сводится к функции. Живя в жестких рамках и ограничениях (за опоздание выговор, за проблемы в семье – разбор на комсомольском собрании), человек учится выживать и прячет свои эмоции глубоко-глубоко. И вот проходят десятилетия, ты повествуешь о своей жизни уже внукам, можешь даже рассказать не только об огромной и единственной любви всей своей жизни, но и о том, что мужчина этот может уйти за горизонт на год и вернуться как ни в чем не бывало. Но достать из памяти сердца тоску по детям сил нет.

Ее сердце было большим и горячим. Она старалась быть полезной своим сыновьям до последнего своего вздоха. Когда старшему было сорок, она все еще его сопровождала его к стоматологу, единственное кого ее сын очень боялся. С младшим же она жила всю его недолгую жизнь, привечая всех его женщин, воспитывая его детей. Когда младший сын погиб от несчастного случая, вся семья затаила дыхание, переживала, что бабушка не справиться с этим горем. Она обмякла, надела траур, перестала красить волосы и в очередной раз спрятала свои чувства далеко в себя. Да, она плакала (и слава Богу!), стрессу надо как-то выходить, рассказывала о сыне, каким он родился огромным, но что чувствует здесь и сейчас не произнесла ни слова. Все мы знаем (ключевое слово – знаем), что пережить ребенка своего противоестественно и нестерпимо тяжело. Но только став родителем, став матерью, можно почувствовать весь ужас этого. Мысль, которую ты гонишь от себя всем своим существом.

Она столкнулась с одиночеством. Всю свою жизнь она жила с родителями, мужем, сыном и тут – одна. Да старший сын приезжал, первое лето после смерти брата он провел с ней на их даче, но потом наступила осень, и она оказалась в своей маленькой квартире-коробочке. Занимая свои будни поездками по рынкам и магазинам, объясняла все это экономией, заботилась о старших дальних родственниках, тем самым поддерживая свою концепцию жизни. У внучки родилась дочь, и бабушка встрепенулась и ожила. Через день она вставала рано и ехала на молочную кухню, завозила, помогала с младенцем и уезжала домой. Такой активный режим подарил ей новый смысл. Дети были созданы для нее, а она для них. Вся детвора на даче приходила в ее небольшой домик на завтрак, поиграть, попить чая, послушать ее истории и сказки.

Человек, не обладавший особой насмотренностью и начитанностью, имел богатую фантазию. Ее сказки не были банальны и похожи одна на другую, более того, отличались жанром. Увы, она их забывала, порой попросишь:

– Бабуль, а давай ту, про сахарный город?

– Ой, так я и не помню про что там было. Давай новую?

И все же некоторые, словно пунктиром где-то в глубине сознания пробиваются, те, что произвели ошеломляющее впечатление. Там было много героев, каждый со своей задачей, характером. И даже, если бы бабушка более ничего для нас не сделала бы, за одни ее сказки мы были бы благодарны.

Про что это для меня… Про потенциал человека, который реализовался в семье. Не додав что-то своим сыновьям в их малолетстве, будучи бабушкой – отдать сполна своим и не своим внукам и правнукам.

О чем думала эта женщина, лежа на жесткой больничной койке? О своей молодости? О том, кого она называла главной и единственной любовью своей жизни? Как будто это было так давно… И уже все там отболело, изжило. Он долго жил с язвой желудка, а умер мучительно от рака. Последний год его жизни она держала его из всех сил, понимая, что это все же конец. Давно это было. Слишком многое произошло после, поэтому точно не об этом ее последние сожаления.

Думала ли она о том, что, имея столько внуков и сына, вложив в них так много сил физических и душевных, она все равно обречена на смерть в казенном доме? Люди неблагодарны, все сильно носятся с собой, берегут, думая, что сами никогда не окажутся в такой ситуации, рассчитывая на внезапную смерть. Но разве здесь есть что-то новое, когда тебе девяносто шесть? Конечно, нет. Но не в ее духе быть в претензии. Да, она хотела бы проститься с этой жизнью дома, среди милых сердцу вещей, среди фотографий любимых людей, пусть ею уже неразличимых, но как есть, как есть.

Все ее мысли были о ее мальчиках. Как будет теперь ее старший сын Шурик. Он, как назло, приболел. Вся надежда на его жен – бывшую и нынешнюю, что не дадут запустить болезнь. Она любила его как могла – всем сердцем. Она всегда его оправдывала, всегда была за него. А когда слов оправданий не находилось, смиренно молчала на его стороне. Ну что ж она ему сказала б на прощание? Береги себя. Не обижай своих девочек.

И про младшего сына Юру… Слишком мало пожил ее младший ребенок. Любила ли она его сильнее? Нет. Но как будто чувствовала его лучше, увереннее ей было в их взаимоотношениях. Он бывало и прикрикнет на нее, но потом положит на плечо свою большую руку и скажет: «Мать, давай «Формулу-1» посмотрим?» И всю горечь как рукой снимало. У ее младшего сына были неутомимая жажда жизни, жажда нового и желание поделиться этим. Он приобщил свою мать к компьютеру, сажал за руль на дачной дороге, привил любовь к автогонкам мирового уровня – во всем этом она видела … себя. Только у ее мальчика была возможность проживать эту жажду жизни в полном объеме, не обременив себя семьей. Может отчасти и сгорел так рано. Спешил жить. Вот она боль, которая не потеряла горечи, актуальности. Минуло более двадцати лет с его смерти, а она как сейчас помнит то утро. Сын праздновал с друзьями День победы на даче, и она не ждала его. Именно поэтому так тревожно прозвучал звонок в дверь в восемь утра. Она поставила турку на плиту, поправила передник и пошла открывать. На пороге стоял старший сын с невесткой и старшей внучкой.

– Саша? Вы? Как вы здесь? – она оборвала фразу. Все сразу поняла, попятилась назад, уперлась об стену и сползла вниз. Ей стало дурно. Потом все как в тумане: склонившееся лицо сына, рука невестки с рюмкой корвалола, суета, нескончаемый поток лиц, гроб, Юра весь осунувшийся какой-то, потерявший свою богатырскую стать. И его холодные руки, которые она держала в своих до последней минуты, пока не поднесли крышку гроба…

Какая звенящая пустота в доме, в сердце. О, да! Она хорошо ее помнит. Как в один миг теряется вкус и интерес к жизни. Как удивительный мир больше ничем тебя не радует, став черно-белым. Что может быть страшнее? Да, наверное, пожалуй, ничего. Ни до, ни после она не испытывала ничего ужаснее.

Ну что ж, в последнюю минуту своей жизни уже нет сожалений, лишь только ожидание встречи. Она почувствовала, как веки ее тяжелеют, она в последний раз улыбнулась этому миру, и последняя ее мысль была:

– Наконец, Юрка, иду к тебе. Прости, что задержалась.