Читать книгу Похождения Гофмана. Следователя полиции, государственного советника, композитора, художника и писателя - Константин Михайлович Тахтарев, Константин Михайлович Худолей - Страница 3

Век разума. Век крылатых белых парусов, открывающихся далей. Век авторитета знания. Ясной мысли. В нем закладывались основы современной цивилизации.

Европейские государства в то время представляли собой сословные абсолютистские монархии. В них привилегированным закрытым сословием была наследственная феодальная аристократия, владевшая практически всей земельной собственностью в аграрной экономике и ключевыми должностями в администрации и в армии. В феодальном хозяйстве доля мануфактурной промышленности была невелика. Мелкие аграрии, основная масса населения, городские ремесленники и немногочисленные предприниматели платили налоги, арендаторы земель – ренту феодальным сеньорам. А дворянское сословие вместе с духовенством, пользуясь привилегированными правами, налогообложению не подлежало.

Общество сохраняло феодальную форму. Но оно не было средневековым, за сто лет после кризисного 17 столетия связи и общественные отношения существенно изменились. Науки получили признание, исследования натуралистов вызывали почтение. Путевые заметки о путешествиях в дальние страны встречали живой интерес. Нравы заметно смягчились. 18 столетие во всем придерживалось разумной умеренности и скептического здравомыслия.

В нем ценилось изящество манер, снисходительность к людской природе, широта воззрений, вкус, логика и остроумие. Тон задавало дворянство, к нему тянулось духовенство, а народ приноравливался, открывал для себя новые возможности, усваивая все более независимости и утверждаясь в духе свободы.

Догматическое религиозное богословие было вытеснено на периферию и замкнулось в своем круге, споры богословов не вызывали отклика общества. Религиозные зверства прошлых веков встречали всеобщее отвращение, осуждение, негодование. Никто бы теперь не стал из-за догматов богословия затевать религиозные войны. Общество отвернулось от мрачной христианской вечности, проповеди конца света, потеряло интригу мистическое ожидание прихода великого призрака страшного суда. Начиналась история и у нее не было предела. В попытках понять ее обращались к истокам общественной жизни, к самым началам цивилизации, вчитываясь в книги эллинских и латинских историков. Вот кто были теперь подлинными авторитетами. Писались политические трактаты в такой же как у них свободной манере исследования.

Государственный абсолютизм и официальная церковь, выполнявшая функцию идеологической полиции под предлогом заботы о нравах, не способны были, как ранее в средние века, подавлять разум, хотя пытались. Однако теперь собственные реальные нравы служителей Бога были хорошо известны. А намеки на то, что разум исходит от диавола, вызывали насмешки и презрение. К тому же, королевский абсолютизм, особенно французский, хотел лишь покорности остальных, да и то лениво и без всякого рвения, а его опора, высший слой, сам исповедовал скептицизм в религии и вольность в нравах.

Средневековье стало историей даже в Испании, где нашли приют иезуиты, изгнанные отовсюду; даже в ней было не средневековье, а позднее барокко.

Наиболее передовой страной была Англия. Здесь происходил технический переворот, медленно но верно набирая размах. Появились заводы, паровые машины – мельницы, молоты.

В Испании разложение феодальных форм приняло затяжной характер. Но парадокс времени, ставшая оплотом католической реакции Испания явилась родиной классического романа Нового времени.

«Похождения славного Дон Кихота, идальго из Ламанчи» были гениальным художественным изобретением, прорывом к новым формам повествования. Дон Мигель Сервантес де Сааведра проложил новые пути европейской прозе. Ему предшествовал живой литературный язык плутовских романов. Одновременно появился персонаж Дон Хуан и затем позже вступил на европейскую романтическую сцену.

Хромой Бес из плутовского романа, выскочив из склянки, поскакал по черепичным крышам, чтобы показать ночной мир тайн и причудливостей человеческой природы, тысячу и одну ночь Европы.

Повсюду общественная инерция сохраняла предрассудки и традиции. Но появились новые возможности. Транспорт пока медлителен и примитивен. Путешествия длительные предприятия, они тяжелы и опасны. Но мир открыт пытливому смелому уму и непредвзятому свободному взгляду.

Подданные короля более не прикованы к своему клочку земли, они могут перебраться в город, наняться в солдаты, плыть за океан в поисках лучшей доли, получить хорошее образование в университете, писать книги, издавать газету, стать актером, композитором, журналистом, инженером, человеком свободной профессии, вне сословий, вне средневековых корпораций.

Стало общепризнанным, что не одни заслуги предков, но собственные способности и достижения дают право на положение в обществе, признание, славу.

Ренессанс выдвинул тому множество примеров. Эразм Роттердамский был из мужицкого сословия. Король Франции снимал шляпу перед великим Леонардо да Винчи, «незаконнорожденным» крестьянином.

Художники не приравнивались более к ремесленникам. Глюк и Гендель, создававшие божественную музыку, были властителями созвучий, повелителями особого, запредельного, неземного мира, они сами были как боги.

Но конечно понять это способны были не грубые, неграмотные и немытые разбойники в рыцарских доспехах, а благородные люди всех званий и сословий, наделенные вкусом и способностью суждений.

Печатный станок придал значимости и весомости литературному слову, множительные возможности печатной машины наделили мысль невиданным доселе влиянием.

Принципы естественного права доказывали серьезность и основательность доводов против наследственных привилегий. Все более набирала силу мысль о необходимости их отмены, разрушения сословных преград, равенства всех перед законом, честного соревнования способностей.

Логические элементы не соединились прочно в общественном сознании, не сплавились в четкую формулу и внятное движение, способное сокрушить старую государственную машину. Однако исторический процесс неуклонно вел к тому результату, который определялся реальностью и внутренней логикой.

Особая роль в логической завершенности новой формы общества принадлежала Франции. В качестве великой военной державы страна доминировала на Европейском континенте, начиная с середины 17-го века. А ее мировое влияние распространялось гораздо далее военной сферы. Французский язык был международным, заменил латинский в сфере дипломатии и культурного общения, что знаменовало переход от средневековья к новому времени ранее всех политических переворотов.

Помимо моды и оружия побеждала французская мысль. Принципы здравого смысла и естественного права, начатые в Англии, благодаря французскому складу ума приобрели теоретическую последовательность, логическую четкость, литературный блеск.

В аналитическом логическом строе французского языка рационализм нашел наиболее прочную опору. Мужественный стиль отточенной филигранной энергично выраженной мысли освобождал мышление в Европе скорее, чем общие рассуждения о пользе научных знаний и силе логики. Литература остроумия прокладывала дорогу математике и естествознанию.

Наука в этот исторический период достигла степени самосознания, самоопределения. Сложилась программа единства научного знания на основе здравого смысла, опыта и логики.

Единство науки необходимо было для фундаментального и систематического переустройства действительности на разумных началах.

В 18-м веке был сформулирован классический подход к этой задаче. Обществоведение и политика должны быть построены на принципах естествознания, поскольку человек, общество, история являются продолжением связей природы и вселенной. Сочинение Поля Гольбаха называлось «Естественная политика». Он был систематизатором политической мысли Просвещения и принципы природы и разума проводил наиболее глубоко и последовательно в применении к общественному управлению и политике.

Пожалуй, чтобы достигнуть подобной глубины понимания ключевых структурных проблем политики, современным теоретикам пришлось бы вернуться к тому состоянию абсолютной независимости и полной свободы в логическом исследовании, которая позволяет не бояться собственных выводов. Для чего нужно было бы писать книги так, как писали их политические писатели 18 века: без оглядки на позволение, печатать то, что пишется: на ограничения государства, условия рынка (кто хозяин издания), без скованности ложной вежливостью, когда стесняются высказаться по существу из опасения обидеть недомыслие и задеть авторитеты.

Логика и существо предмета. Более никаких авторитетов.

Выдающиеся умы века, в особенности такие, как Гольбах и Томас Джефферсон, додумывали мысли до конца, до самых непреложных выводов.

Но распространяясь, популяризируясь, теоретическая мысль испытывала упрощение.

Общепризнанным в просветительской политике было следующее. Достоинство человека должно определяться его способностями. Благородство предков не должны автоматически создавать привилегированные права в виде наследования, человек должен проявить себя сам.

Из этого возникло широкое, но не вполне определенное стремление к свободе, направленное на разрушение феодальных сословных разграничений.

Какое общество получится, никто внятно не представлял.

Средневековый дух нашел свою опору в книге книг – Библии. Век разума и просвещения совершил грандиозное дело написания собственной Книги: «Энциклопедия или Толковый словарь наук, искусств и ремесел», в нескольких десятках томов, которые издавались философом Дидро и математиком д» Аламбером в 1752 – 1780 годах. Свод знаний, который по количеству и по качеству намного превосходил схоластические «Суммы».

Из печати выходили последние тома «Энциклопедии», а уже новым теориям и новейшему миропониманию находилось приложение в политике.

Началось за океаном, в Северной Америке, борьбой за независимость британских колоний. В 1776 году на континентальном конгрессе колоний было объявлено о создании конфедерации и выходе из подчинения британской короне.

«Декларация прав», написанная Джефферсоном, провозгласила республиканские принципы. Американские революционеры проводили смелую аналогию между новой республикой и республиканским величием Рима.

Предпосылкой событий было развитие политической свободы и гарантий прав личности в Англии. Переселенцы в Америке были носителями того же британского духа свободы, пользовались теми же правами.

Повод для мятежа был незначительный. Сказалась значительная удаленность колоний. Чтобы пересечь океан на парусном бриге или шхуне нужно было не менее месяца.

Американцами управляли цивилизованно, а не с помощью насилия и принуждения. И достаточно было появиться небольшому поводу для недовольства, как началось движение к формированию собственного государства, с патетическими возгласами о «нестерпимой тирании».

В сущности дело шло о незначительных налогах и пошлинах. На Британских островах платили налоги больше, чем в Америке; здесь было вольнее, к чему привыкли как к должному, и не желали терпеть никаких, даже самых небольших притеснений; колонистам не было дела до сравнений.

Английский флот патрулировал восточное побережье. Контроль за контрабандной торговлей стал очень жестким, благодаря тому, что теперь таможенникам доставалась половина задержанной контрабанды.

Прежняя дружба таможенников с контрабандистами весьма омрачилась этим обстоятельством.

Лондон предписал местным властям разыскивать склады запретных товаров. И дал им право входить куда угодно, обыскивая любые помещения. Были задеты интересы многих.

Колониям запретили печатать собственные деньги. Платить за все надлежало звонкой монетой, серебром, которого здесь всегда не хватало.

Прошел слух о гербовом сборе – на юридические документы, печатную продукцию; даже на игральные карты.

В Америке это вызвало большое раздражение.

Текст закона печатали с черепом вместо короны, колокола разносили погребальный звон, на виселицах раскачивались чучела королевских министров. В Массачусетсе разгромили дом губернатора.

Купцы сговаривались не покупать английских товаров.

В Англии забеспокоились и в 1766 году закон отменили.

Но вводились новые пошлины. Правительство потребовало, чтобы колонии оплачивали содержание королевских войск, которые защищают их от индейцев.

Бойкот товаров принял систематический характер.

И большинство налогов были отменены.

За исключением пошлины на чай, чисто символической, введенной в 1770 году. Но теперь уже пошло о принципе.

Среди колонистов развернулась пропаганда против «этой отравы, преподносимой Америке, этого вредного для здоровья чая». Отношение к чаю стало пробой на патриотизм. На складах скопились огромные запасы чая. Ост-Индская компания оказалась на грани разорения. В 1773 году были доставлены крупные партии чая в Бостон, Нью-Йорк, Чарльстон, Филадельфию. Сбыть их не удалось.

В Бостоне переодетые индейцами мятежники захватили груз на кораблях, выбросили в море 342 ящика «вредного для здоровья чая».

Славное деяние североамериканской свободы получило название Бостонского чаепития. Некто из Адамсов со всей возможной серьезностью заметил, что событие «отмечено печатью достоинства, возвышенности и величия» и, без всякого сомнения, знаменует собой «новую эпоху во всемирной истории».

Если позже события французской революции не слишком занимали американцев, то в противостоянии с Британией кипели страсти. «Парламент имеет не больше права запустить руку в мой карман, чем я в его», вот и все, заметил Вашингтон.

Постепенно конфронтация втягивала стороны в войну. Была создана континентальная наемная армия.

Генерал Вашингтон партизанские действия против англичан не поддерживал и запретил. Среди американских поселенцев было много противников независимости; общество и так было расколото. Он также был против военной диктатуры.

Вооруженное сопротивление английскому правительству должно было происходить в цивилизованных формах. Это дело армий, а не граждан. Ограниченная регулярная профессиональная война была в стиле аристократических армий 18 века.

Генерал, будущий глава американской республики, не любил грубых толп и был невысокого мнения о нравственности народа. «Такое отсутствие общественного долга и добродетелей, такое низкое торгашество и изобретательность по части подлых штучек, лишь бы что-нибудь урвать… такой грязный дух наемничества пронизывают всех, что меня не удивит никакая катастрофа», – делился он своими горькими размышлениями в начале великого предприятия. Когда напившиеся виски ополченцы под градусом забористого фермерского самогона изъявили решительное намерение «задать жару войскам министерства» (по делам колоний), он раздраженно написал: «Это не выдающаяся удаль, а скорее следствие необъяснимой глупости низших классов».

Отважный и мужественный человек, он понимал, что ему не хватает военных способностей; и того, что могло бы возместить их отсутствие – опыта и знаний; он не был гениальным военачальником.

Великобритания была великой державой, морской империей, ее флоты покрывали океаны. Военное противостояние американских колоний Великобритании политически было скорее символическим, продолжением упрямства, знаком для Европы: мы полны решимости, мы упорны, помогите нам.

Североамериканская свобода могла стать реальностью лишь как политический зигзаг, проскочив между внутренними и внешними противоречиями английской политики.

В Англии колониальная война против своих была непопулярна.

Но начались военные действия.

Американская армия не выдерживала натиска профессиональных войск. Американцы сами полагали, что их армия не разбита только потому, что английский генерал Хоу сочувствовал колонистам.

Во время одного из отступательных «маневров» без приказа Вашингтон хотел стрелять в бегущих солдат, выхватив два пистолета, но даже разъяренный передумал и набросился с плеткой на двух полковников, избил бригадного генерала.

Покуда герои из Конгресса грели зады возле камина, рассуждая о правовых принципах власти, на него взвалили самое трудное. Как человек долга и чести он не мог выбирать. Джентльмен сохранял выдержку. Он деликатно разъяснял Конгрессу: из-за низких боевых качеств армии нельзя вступать в решительные сражения с врагом даже в укреплениях, ибо во вверенных войсках, «признаюсь, я не обнаружил готовности защищать их любой ценой».

Из Европы приплывали добровольцы помогать американцам, в основном то были французские дворяне. Особенно отличился немецкий капитан фон Штебен, произведенный здесь в генералы; руганью на немецком, французском и английском он научил войска согласованному маневру в строю.

Армия тяжело зимовала в 1777 – 1778 годах; 2,5 тысячи солдат умерли от болезней и голодного истощения. А вокруг было изобилие. Население предпочитало продавать продукты питания англичанам, которые платили дороже, а не армии свободы. Позже, когда прибыли французские войска, союзников снабжали по немыслимым ценам. Французский офицер писал домой: «…Нас обдирают беспощадно, все безумно дорого, во всех сделках они относятся к нам скорее как к врагам, а не как к друзьям. Их жадность невероятна, их бог – деньги». Американский обыватель не находил противоречия в том, что право собственности и профит для него важнее самого дела свободы. Европа, симпатизировавшая американским колонистам, познакомившись поближе, несколько разочаровалась. Французский посол в США писал министру иностранных дел: «Личное бескорыстие и неподкупность отсутствуют в картине рождения Американской республики… Дух торгашеской алчности составляет, пожалуй, одну из отличительных черт американцев». Подмеченная аристократом особенность плебейской массы.

В итоге рассердился и фон Штебен, который считается одним из основателей американской армии: «Я всегда буду сожалеть, что обстоятельства заставили меня принять защиту страны, где Ганнибал и Цезарь загубили бы свою репутацию, и где каждый фермер – генерал, но никто не хочет быть солдатом». В завершении войны он получил лишь часть денег в твердой валюте. На значительную сумму с ним расплатились местными бумажными сертификатами, которые он с трудом сбыл в Америке за гроши.

Некоторые успехи были: генерал Вашингтон заставил говорить о себе в Европе в 1777 году, а осенью того же года генерал Грин окружил и заставил сдаться дивизию генерала Бергойна в крепости Саратога.

Франция решила вступить в войну. Как только генерал Хоу узнал об этом, он сразу попросил кабинет министров уволить его от «очень тягостной службы» и отплыл в Англию.

На стороне Франции выступили Испания и Голландия. В Вест-Индию направился французский флот.

Но стало намного труднее добиваться денег от Конгресса на финансирование армии. Ведь законодательные ассамблеи штатов неохотно выделяли средства. Распространилось настроение переложить все тяготы войны на союзников. Армия сократилась в несколько раз.

Стратегические планы разрабатывали французы. Было принято решение осадить Йорктаун.

В гавани Йорктауна на флагманском стодесятипушечном корабле Джордж Вашингтон встретился с командиром французской эскадры де Грассом. Громадного роста толстяк адмирал схватил в объятия немаленького американского генерала: «Вот и ты, мой дорогой крошка генерал!», – радостно захохотал француз, он был навеселе и в добродушном настроении. Джентльмен сильно побледнел: какая бестактность, легкомысленные французы!

Осада продолжалась недолго, на девятый день крепость запросила почетную сдачу. На этом война было фактически закончена. Ситуация была не вполне ясной, но английское правительство заранее смирилось с мыслью, что если колонисты проявят упорство, их придется отпустить, и с готовночтью пошло на свертывание противостояния.

Американцы со своей стороны не чувствовали себя уверенно. Свобода оказалась делом гораздо более трудным, чем предполагали. Затянувшаяся война вызывала ропот и недовольство: бытовые тяготы, непредвиденные убытки. Появились признаки неверной уклончивости, похожей на измену. Американские политики поговаривали о необходимости уступок Англии.

Но Британский парламент в ноябре 1781 года постановил прекратить финансирование войны. В Америке возникла республика, наподобие той, что была в Риме, знаменитом гордой свободой и доблестью своих воинов. События в Америке, новости откуда попадали скорее в портовые таверны, чем в газеты, будоражили умы. Америка была хорошим поводом поразмыслить о собственных европейских делах.

В это время Гофман пошел в школу в Кенигсберге.

Когда же он поступил в университет, на Рейне началось наступление французских революционных армий.

Революция выдвинула немало способных военачальников, на порядок способней их всех оказался Бонапарт. И вскоре легионы французской Республики стальными лавинами прошли по Европе.

А Гофмана волны истории во время наполеоновских войн швыряли как щепку.