Читать книгу Похождения Гофмана. Следователя полиции, государственного советника, композитора, художника и писателя - Константин Михайлович Тахтарев, Константин Михайлович Худолей - Страница 6

В 1772 Польшу оккупировали и разделили соседние государства. Пруссия, Австрия, Россия полагали, будто тем самым польский вопрос решен. Но сами надолго создали напряженную политическую проблему в самом центре Европы. Поляки естественно не смирились с потерей независимости. В столицах великих феодальных держав царил административный и канцелярский подход к политическим вопросам, они не понимали, что имеют дело с самостоятельной жизнеспособной нацией, которая сама недавно была великой державой, что вообще нации не создаются и не отменяются никакими указами, что нации складываются в ходе естественно-исторического процесса, что народ это живой социальный организм, так же как исторически формируется язык народов.

В Познани, куда приехал служить Гофман, главная улица называлась Вильгельмштрассе и постепенно перестраивалась, приобретая вид берлинской Линден. На ней, в наиболее престижной части города, использовав повышение жалованья, стремительный артистичный асессор снял квартиру в доме придворного типографа Якоба Декера.

Развлечения были не столь изысканны и разнообразны, как хотелось. Однако, перенесенный в незнакомую обстановку, негерманскую среду, Гофман в привычном ритме, но усиленном ощущением новизны, со рвением ненасытной молодости принялся предаваться рассеяньям и забавам.

Клуб образованных господ «Ресурса», в который он был немедленно радушно принят, забавлял юмористическими наблюдениями. Клуб предназначался для восстановления ресурсов, отдыха в приличной обстановке. Сюда приходили сыграть в шашки или шахматы, выкурить трубку «пользительного голландского табака», доставленного прямо с острова Ява, почитать газеты, поговорить о политике, «этом дьяволе Бонапарте», выпить, закусить. На Гофманов острый глаз и карандаш попадались занятные портреты.

Общение с сослуживцами, приятелями происходило в основном в трактирах, ресторациях. Гофман с присущим ему гурманством принялся распробовать изобильную польскую кухню: со сметаной, блинами, пирогами, таящими во рту жирными вкусными колбасами, ветчиной, жареной печенью, со всякими подливками, запивая наливками, настойками, водками всех сортов… в силу увлекающегося темперамента не мог остановиться, объелся… и заболел. Слишком сочно, желчный пузырь не справился…

На время болезни его приютил старший приятель Иоганн-Людвиг Шварц, государственный советник. Веселостью и добродушием он составлял полную противоположность берлинскому И.-Л. Надобно заметить: две стороны архивариуса Линдгорста…

В 1800 году Гофман писал Хиппелю в Данциг, Гданьск. «Я страдаю уплотнением печени и, будучи убежденным противником любых лекарств и врачей, вынужден все же прибегнуть к помощи доктора, который, желая помочь мне встать на ноги, сочиняет ежедневно за моим письменным столом пространнейшие рецепты. В остальном жизнью вполне доволен, ибо, слава богу, уже наступил октябрь, и я семимильными шагами приближаюсь к поездке в Берлин. Поскольку все неприятности не без основания я приписываю нынешнему своему переводу сюда, то и болезнь отношу исключительно на счет здешнего образа жизни, к которому черт знает как привыкнуть. Перегруженность работой, польская кухня, не перевариваемая для немецкого желудка, отсутствие развлечений, призванных беречь наши природные силы и сообщать духу бодрость и выдержку, – все это в течение длительного времени способно расшатать самое крепкое здоровье. … Теперь я уже лучше приспособился к болезни, даже в доме обо мне заботятся, поскольку я сумел в какой-то мере расположить к себе жену государственного советника Шварца; она печет вкусный пирог со сливами, а еще рецензирует в литературной газете романы. Он… человек далеко не глупый, написал весьма остроумную книгу „Принципы неразумного надзора“ и тоже сотрудничает в литературной газете. Кроме того, Шварц один из членов разогнанного ныне веселого кружка, собиравшегося в 1779 – 1780 в Хальберштадте. Общение с ним, как ты догадываешься, дарит мне немало приятных часов».

Шварц был сатирическим писателем, вольномыслящим рационалистом; в качестве вольнодумца удостоился косого взгляда начальства, вероятно также и тайного надзора полиции. Позже написал интересные «Записки из жизни делового человека, поэта и юриста».

Гофман попробовал карты и рулетку. Кто ищет в ощущениях упоений, беззаветной всепоглощенности, захватывающего, соблазн неотразимый… Диковинное сплетение случайностей заставляет стремиться духом в темное царство загадочного предопределения… Фараон, штос – простая игра… заставила его провести напряженную бессонную ночь за картами…

Наутро, бледный, разбитый неизвестно зачем потерянным бессмысленно временем выпытывания воли фатума в пустяке расклада карт, Гофман дал себе слово не ставить более денег и не проводить ночей за зеленым сукном. И слово сдержал…

В столицу его тоже не тянуло. Появилась она. Михали тростинка, Тшцинска, ясноокая полька.

Волосы были длинные темные с блеском.

Настоящий знаток архитектор отозвался бы с похвалой о чистых пропорциях ее стана. Плечи и грудь говорили о хрупкости и изяществе. Держалась просто, доверчивая, рассудительная, немногословная.

Весь ее прелестный облик был пленительно милым.

Светлые улыбающиеся глаза…

С чудесной девушкой познакомился он в приветливом доме советника Шварца. Старина Шварц обладал притягательным неотразимым обаянием, мужчина в самом расцвете сил, душою был молод, и друзья его были молоды. Дом государственного советника был настоящим клубом веселья, шуток, забав, вина, чая, пирогов, подающих надежды талантов; ресурсы здесь сверкали, искрились мощным фонтаном.

Гофману везло. Написал водевиль «Шутка, хитрость и месть», и немецкий заезжий театр немедленно принял его, открыв им гастроли на местной сцене.

19 век встретили подобающим шумом, пальбой из пушек, фейерверком, хлопаньем пробок шампанского.

Новогодние карнавалы плавно перешли в масленичные.

Пришла весна в дымке свежей зелени.

Дикий парк, погруженный в густые заросли кустов роз, шиповника… здесь находились укромные уголки, жасминовые беседки… Миша…

На ней он женился бы не раздумывая. Но он был помолвлен. Надо было расторгнуть помолвку.

Неслыханное, скандальное затевалось им предприятие. Представляя, что придется перетерпеть, он медлил…

Поехал в Данциг в гости к Хиппелю. Встретились радушно, но Гофман был задумчив. В разговоре сквозила пустотами рассеянность, отвлеченность.

Прощаясь с Гофманом, Хиппель был грустен. Наверно, с их дружбой происходило то же, что со всем остальным в этом мире.

Не зная, что сказать и находя слова бессмысленными, Хиппель протянул руку. Гофман крепко пожал ее; он понял, холодный, невозмутимый, рассудительный Хиппель предан ему, он верный друг. Он знал, что непременно напишет Хиппелю, но не сейчас. Проблема мучила его.

В Познань прибыл новый командир пехотного полка генерал Вильгельм фон Цастров. Карнавал, на котором веселилось пестрое общество всех сословий и званий, не понравился ему. На его балы приказано было пускать лишь дворян, военных и чиновников рангом не ниже государственных советников. Генерал предпочитал веселиться величественно. В «Записках» Шварц иронизировал над педантической спесивой ограниченностью генерала. «Это весьма не понравилось судейским комиссарам, у которых были самые красивые жены, а также молодым неженатым советникам, влюбленным, как правило, в этих жен. Поскольку принципы французской революции уже пустили корни в Германии, то все, притязавшее на аристократизм, было ненавистно молодежи». Чванный вояка вызывал острые насмешки.

Фонгенерал был раздутым фельдфебелем. Мелкий деспот в больших чинах. Рыча, командовать и подавлять. В этом заключался весь его кругозор. Генерал гордился, что двадцатилетним солдафоном предложил великому королю Фридриху II plan de campagne (план кампании. – франц.), за что был награжден орденом pour le mérit (за заслуги. – франц.).

Без сомнения, это была одна из таких «диспозишен», какую составили союзники в декабре 1805 под Аустерлицем. Стоило двинуться вперед дивизии Фриана, как вся позиция была раздавлена словно песочная крепость.

Познаньская молодежь находила, что «женераль» (франц.) совершенно напрасно надувается надменностью и спокойно может подтереться своим Le Plan.

В кружке Шварца составился заговор. Характер Гофмана всегда порывался проявить себя в анархическом бунте, стихийном восстании, сатирическом штурме – при первом же подвернувшемся поводе – с первым же попавшимся под руку предметом… Ах, дразните штандартом бюргерства – штанами?! Вот вам..! Ночным горшком! Получайте! …На сей раз ему попался генерал. …Генерал?! Пусть будет генерал! Вручить ему полковой самовар!

В карнавальную толпу запустили карикатуры.

«Когда кто-нибудь в одном углу смеялся и разъяснял смысл рисунка окружающим, он и не подозревал, чтобы в другом углу точно так же смеялись над ним самим». Парадокс всеобщего смеха. Всемирной комедии.

«Один вполне достойный человек, которому местные сплетни приписывали противоестественную привязанность к своему егерю, был изображен с удивительным сходством, в натуральную величину, целующим ему руку. Двое молодых поляков, ведущих довольно разгульный образ жизни, мчались наперегонки, как на скачках, к конечной цели, тюрьме; толпа евреев, стоявших возле тюрьмы, кричала: „Оны вже едуть!“. …Господин, сразу узнаваемый благодаря сходству, изображен был в момент, когда пытался напялить парик на свою лысую голову. Лысый череп был разделен на несколько участков, где обозначены были самые гнусные пороки. Подпись гласила: „Newton couvrant ces plattitudes“. …Сам генерал в мундире изображен был полковым барабанщиком; только вместо барабана на нем висел самовар, по которому генерал барабанил двумя чайными ложками: „К чаю! К чаю!“. …Двое помещиков, не имевших средств оплатить наемный экипаж, но желавших с шиком появиться на балу, наняли инвалида, который тащил их на плечах в корзине. Некий лейтенант, известный всем как заядлый картежник, представлен был в виде пикового валета, да еще с такой достоверностью, что тут же стал всеобщим посмешищем. Горняк, держа перед собой раскрытый нотный лист, вел под руку жену; в корзине у него сидел петух, который клевал жену в нарядный гребень; все в этой картине жило и не требовало пояснений».

Корзины, петухи, шпоры… Все это должно было произвести переполох в курятнике! И произвело!!! Да какой!..

Багровый генерал смял карикатуру с самоваром… Потребовал поймать!!!

Поймать на маскараде…!!! На завтра розыгрыш продолжался.

Смутьяны расклеили афиши, что смутьянов разыскивает полиция. Генерал кипел. Карнавал продолжался.

Раскипятившийся генерал предчувствовал, если… (взорвется…). Вновь появились художники. Их заметили. Но они нырнули в круговорот, затерялись в толпе со своими папками… Генерал не выдержал… Его превосходительство было поражено в самых драгоценных чувствах, в самую середину! Карикатуристы издевательски сатирически смеялись, а он не мог выстрелить в них из пушки! Свирепый кабан не может уснуть, генерал тоже. Разъяренный, за полночь влетел он в кабинет, сел и настрочил рапорт в Берлин. Немедленно со срочной депешею во тьме во весь опор поскакал гонец. Бунт! У пехотного генерала на карнавале разразился мятеж! Карнавал грозил перейти в революцию, выйти из берегов, затопить все! Захватить пушки!

Фонгенерал указывал в донесении на государственного советника Шварца: несомненно, повинен в причастности к заговору, ежели не в самом прямом подстрекательстве на подрыв авторитета властей и крайне неверноподданное ехидство.

Самое поразительное, в Берлине эту взревевшую спесивую глупость приняли всерьез.

Иоганн-Готфрид Гердер за несколько десятилетий до этого написал: «Государство – машина, а машина лишена разума».

Над карнавалом учинили следствие, хотя никто не был убит, побит и даже помят.

Следствие по всем правилам, но без пыток. Великий король Фридрих II, хотя слыл философом, отменил… несколько поспешно и опрометчиво.

Свидетельские показания. Допросы подозреваемых в валянии дурака.

Сатирический бунт был подавлен.

Последовали административные взыскания по службе.

Назначение Гофмана в окружное управление было отменено. Его перевели государственным советником в маленький Плоцк среди болот и лесов.

Словно он совершил должностное преступление.

О скандальном происшествии кудахтала вся благонамеренная Германия.

Гофманова родня с прискорбием вынуждена была признать, что в почтенном роду юристов завелся сатир. Клоун в мундире государственного советника.

Гофман написал дяде Иоганну-Людвигу смиренное, почтительное, рассудительное, основательное письмо, излагая убедительные доводы, принуждавшие его расторгнуть помолвку; доводов было много, и все были поданы в пристойной форме. Старинная дилемма долга и нежного чувства разрешилась не в классической манере, а в романтической. Наступили иные времена.

Миша переехала к нему жить. НАЧАЛСЯ ПРЕДСВАДЕБНЫЙ МЕДОВЫЙ МЕСЯЦ ЯКОБУСА ШНЕЛЬПФЕЙФЕРА; как хотел он назвать свой роман о веселой жизни с Мишей.

Гофман принял католичество. В июле, повенчавшись в католическом храме (хоть в магометанском! Мише пошли бы шальвары!) Гофманы поехали в ссылку…