Читать книгу Графиня и рыцарь - - Страница 4

Три дня, отведённые лордом де Вером на инспекцию, стали для Элинор мучительной отсрочкой перед падением в пропасть. Они прошли в странном, двойственном состоянии. Каждое утро она, одетая в самое скромное и не вызывающее платье, но с ненавистным ожерельем на шее, сопровождала жениха по её же родным владениям. Он молча слушал отчёты управляющего, тыкал тростью в мешки с зерном, оценивающе осматривал породистых кобылиц в конюшнях. Его вопросы были краткими и точными, как удары кинжала: «Почему урожай ржи ниже, чем два года назад?», «Эта пахотная земля лежит под паром? Сколько семей можно с неё прокормить?», «Кузнец стар. Есть ли у него ученик?». Он вникал в хозяйство Эштона с холодным, хищным интересом банкира, забирающего имущество за долги.

Элинор молчала, слушая. Она училась. Училась его безжалостной прагматичности. Но её сердце в эти часы разрывалось на части, потому что каждый сарай, каждое дерево, каждый поворот тропинки был для неё не экономической единицей, а живым воспоминанием.

Вот старая яблоня у стены кухонного сада, с кривой нижней веткой. На ней она, десятилетняя, отбила коленку, убегая от Годфри в игре в прятки. Он нашёл её, сидящую в траве и всхлипывающую, не над её ссадиной, а над порванным подолом нового платья. «Не плачь, – сказал он тогда, серьёзный не по годам. – Шрамы у воина – это история. А у платья… просто попроси Мод зашить. Это будет его шрам».

Вот заросшая тропка к ручью, где они ловили весной головастиков в жестяную кружку, к ужасу её няньки. Вот солнечное пятно на лугу, где мама учила её различать травы: чабрец, шалфей, мяту. Мамин голос, тёплый и мелодичный, теперь был лишь эхом в памяти, но это место хранило его отзвук.

А вот и та самая полуразрушенная башня в саду. Плющ теперь заплел её почти целиком. Она не посмела даже посмотреть в ту сторону в присутствии де Вера.

Отец избегал её. Он выглядел сломленным и постаревшим на десять лет за эти три дня. Стыд пожирал его изнутри. Встречались они только за обедом и ужином под ледяным взглядом лорда Малкольма, и разговоры вертелись вокруг погоды, цен на шерсть и расписания переезда в Вервейн.

Настала последняя ночь перед отъездом де Вера. Он удалился рано, забрав с собой все документы и отчёты. Замок, казалось, выдохнул – но это был выдох обречённого. Элинор не могла уснуть. Сбросив наконец тяжёлое ожерелье в тот самый чёрный ларец, она накинула тёмный плащ и выскользнула из своих покоев.

Она шла по спящему замку, как призрак. Кончиками пальцев провела по шершавому камню стены в Большом зале, где под высокими сводами когда-то кружилась в танце на своём первом балу. Зашла в полутемную часовню, где горела одна лампада перед старым распятием. Здесь она молилась о выздоровлении матери. Здесь не было дано ответа.

Она поднялась по узкой винтовой лестнице на самую высокую башню, откуда открывался вид на всё родовое поместье. Луна серебрила крыши домов в селении за стенами, луга, темную ленту леса на горизонте. Это была её земля. Земля, которую она должна была покинуть, чтобы никогда не вернуться хозяйкой. Воздух пах дымком и свободой – той самой, что завтра должна была закончиться.

Вдруг она услышала тихий шорох на лестнице. Сердце ёкнуло, узнав шаг ещё до того, как в свет луны в башенном проёме встала его фигура.

– Тебя не должно здесь быть, – прошептала она, не оборачиваясь.

– Меня не должно быть во многих места, – тихо ответил Годфри. – Но я здесь.

Он подошёл и встал рядом, тоже глядя на спящие земли. Они не смотрели друг на друга. Слишком опасно. Слишком больно.

– Он завтра уезжает? – спросил Годфри. Его голос был ровным, но в этой ровности таилась буря.

– Да. А через неделю уезжаем мы. Я, отец, свита… в Вервейн. – Она произнесла это слово, как приговор.

Наступило молчание. Потом он сказал, глядя в темноту:

– Я видел, как он ведёт тебя по двору. Как смотрит на всё. Он не видит дом. Он видит активы и уязвимости.

– Я знаю, – Элинор обняла себя за плечи, хотя ночь не была холодной. – Он уже считает Эштон своим. Он уже считает меня своей.

Годфри резко повернулся к ней, его лицо в лунном свете было искажено болью и яростью.

– Элинор, я не могу… Я не могу отпустить тебя с ним. Дай слово, и мы исчезнем сегодня же. За морем, в горах… где угодно.

В его глазах горел огонь, способный спалить все преграды. И ей так хотелось кинуться в этот огонь, раствориться в нём, забыть о долге, об отце, о королевском указе. Но она была дочерью лорда Эштона. И он был рыцарем, давшим клятву верности.

– А потом? – её голос прозвучал устало. – Он найдёт нас. Он сожжёт Эштон дотла в назидание другим. Отец умрёт в тюрьме за измену. А ты… ты станешь вне закона. Целью каждой охоты. Я не могу купить наше счастье такой ценой, Годфри. Ты и сам это знаешь.

Он зажмурился, как от удара. Он знал. Его честь, его долг – всё кричало об этом же. Но сердце отказывалось слушать.

– Так что же? Позволить ему сломать тебя? Сделать из тебя ещё один предмет в своей коллекции?

– Нет, – она наконец повернулась к нему, и в её глазах, полных слёз, горела та самая сталь, которую он так любил. – Ты сам дал мне клятву. Не сломаться. Помнишь? Я не сломлюсь. Я буду… я буду наблюдать. Учиться. Я буду ждать. Но не зови меня на бегство. Зови меня на бой. Когда придёт время.

Он смотрел на неё, и постепенно отчаяние в его взгляде сменилось чем-то другим. Горечью. Гордостью. Бесконечной, мучительной нежностью.

– Ты сильнее всех нас, леди Элинор, – прошептал он. – Сильнее меня.

Она покачала головой.

– Нет. Просто у меня больше терять. Это моя земля. Мои люди. Мой отец. И… ты. Всё это я везу с собой в Вервейн, в этом чёрном ларце вместе с его рубинами.

Он сделал шаг вперёд, и расстояние между ними исчезло. Он не стал обнимать её – это было бы слишком, они не выдержали бы. Он лишь взял её руку и прижал свою губу к её костяшкам. Жаркий поцелуй сквозь тонкую кожу, клятва без слов.

– Мой меч твой, – сказал он, не отпуская её руку. – Моя жизнь – твоя. Не сейчас. Но когда позовёшь. Или, когда почувствую, что тебе угрожает опасность. Эта клятва сильнее любой, данной королю или лорду.

Она кивнула, не в силах говорить. Потом вынула из складок платка маленький, потёртый серебряный медальон – образок Девы Марии, который когда-то носила её мать.

– Возьми. Чтобы помнил. Не только обо мне. О том, кто ты есть. О чести, которая не в слепом повиновении, а в защите тех, кто не может защититься сам.

Годфри сжал медальон в кулаке, и его лицо стало похоже на лицо человека, давшего обет.

– Я найду способ последовать за тобой, – сказал он. – Не в твоём поезде. Но я буду рядом. Вервейн – не конец света. У де Вера много врагов. Его вассалы ненавидят его. Я найду путь.

Рассвет уже размывал черноту неба на востоке, окрашивая её в сизый, холодный цвет.

– Тебе пора, – сказала Элинор, и её голос дрогнул.

– Прощай, моя леди.

– Не прощай, – она сделала шаг назад, в тень. – До свидания, мой рыцарь.

Он исчез в темноте лестницы так же бесшумно, как и появился. Элинор ещё долго стояла на башне, провожая глазами последние звёзды, гаснущие над крышами её дома. Она прощалась. С детством, с беззаботностью, с ощущением безопасности под отцовской кровлей. Она вдыхала этот воздух, впитывала этот вид, запечатлевала в памяти каждый контур, каждый звук – крик ранней птицы, лай собаки со двора, далёкий звон колокола с деревенской часовни.

Спускаясь в свои покои, чтобы надеть на шею золотые оковы и встретить новый день, она уже была другой. Девочка из Эштона осталась там, на башне, с рассветным ветром в волосах. Вниз спускалась леди Элинор де Вер – невеста, заложница, будущая графиня, вооружённая только памятью о доме, ненавистью к тирану и хрупкой, опаляющей надеждой на любовь, которая ждала своего часа. Прощание с детством закончилось. Впереди была только дорога.