Читать книгу Жест двух сердец - - Страница 8

Лагерь не был похож ни на что, что Лиана – нет, Элиан – могла бы представить. Это был не город и не крепость. Это была рана на теле земли.

Его окружал частокол из заострённых брёвен, высотой в три человеческих роста. За ним, на платформах, день и ночь дежурили лучники с тупыми, безразличными лицами. Внутри – море грязи, даже в редкие солнечные дни. Бараки, слепленные из гнилых досок и потёсанных камней, ютились вдоль центральной улицы, ведущей к каменоломням. Воздух был густым и едким: запах пота, экскрементов, дыма от печей для обжига извести и вездесущей каменной пыли, которая покрывала всё белесым, мертвенным налётом.

Их, новую партию скота, загнали в середину лагеря, перерезали верёвки и бросили под навес, где уже толпились сотни таких же потерянных душ. Никто не объяснял правил. Правила были просты и вбивались кулаками и плетьми.

Работа начиналась с рассветом. Каменоломня. Гигантская, ступенчатая яма, выгрызенная в склоне холма. Элиан, вместе с другими, спускалась вниз по скользким тропам, получала тяжелый, тупой кирку или лом и должна была откалывать, таскать, дробить. Стража стояла наверху, у костров, попивая что-то горячее из кружек.

Здесь умирали быстро. Не от казней – труд был дорог. Умирали от тихого, будничного истощения. Старик, пытавшийся сдвинуть слишком тяжелую глыбу, хрипло вздохнул и осел на землю. Его унесли за пределы ямы, и больше никто его не видел. Молодая женщина, у которой ещё в дороге началась лихорадка, однажды утром просто не проснулась. Её место у барака занял другой.

Элиан выживала. Она выживала, потому что превратила свое тело в машину, а разум – в холодный, наблюдательный островок посреди хаоса. Она ела всю скудную пайку – жидкую баланду из брюквы и заплесневелый хлеб, – заставляя себя глотать, даже когда тошнило от усталости. Она спала, прижавшись спиной к стене барака, в самой дальней, темной углу, где её меньше всего могли задеть. Она молчала.

Но внутри не было покоя. Там бушевала ярость. Каждый удар кирки по неподатливому камню был ударом по лицу вальеронского солдата. Каждая ноющая мышца напоминала о силе, которой у неё не было. Каждый взгляд надсмотрщика, скользивший по ней с равнодушным презрением, подливал масла в огонь. Она лелеяла эту ярость. Она была её топливом, её ядром. Без неё она бы раскрошилась, как слабый известняк.

Однажды, возвращаясь с работ, обессиленная до состояния почти что забытья, она увидела сцену у колодца. Двое стражников, видимо, от скуки, окружили молодого пленника, хрупкого и испуганного. Они толкали его, смеясь, выхватили у него деревянную кружку и разломили её о его голову.

– Плачь, щенок! – рычал один. – Покажи, как ты скучаешь по маменьке!

Мальчик, а он был действительно почти мальчишкой, зашмыгал носом, сгорбился. Слёзы потекли по его грязным щекам. И это, казалось, только раззадорило мучителей. Унижение было для них слаще побоев.

Элиан замерла, стиснув пустые руки. В груди закипело. Она сделала шаг вперёд – и тут же почувствовала на себе тяжёлый, оценивающий взгляд. Из тени у стенки барака за ней наблюдал Торгрим, тот самый хриплый старик с дороги. Он не шевелился, но его серые глаза, казалось, говорили: И что ты сделаешь? Умрёшь красиво?

Она остановилась. Дыхание стало частым, неровным. Она смотрела, как мальчика, всхлипывающего и пристыженного, наконец оттолкнули, и он поплёлся прочь, теребя разбитую кружку. Стражники, посмеиваясь, разошлись.

В тот вечер, сидя на своей холодной постели из соломы, она впервые позволила себе тихо заплакать. Не от жалости к себе, а от бессилия. Слёзы текли беззвучно, оставляя чистые полосы на запылённой коже. Она плакала по мальчику, по себе, по всему этому миру боли. А потом, вытерла лицо жёстким рукавом, она поймала на себе тот же взгляд. Торгрим сидел в другом углу барака, чинил какую-то сбрую. Он смотрел на неё без осуждения, но и без сочувствия. Как на интересный феномен.

Именно тогда она окончательно поняла. Слёзы, сострадание, открытая ярость – всё это было слабостью. Слабостью, которую здесь вынюхивали и использовали, чтобы сломать. Её прошлое, её имя, её любовь к Лари, даже её справедливый гнев – всё это делало её уязвимой. Всё это было Лианой. А Лиана в этой яме была обречена.

Она сжала в кармане свою половинку пуговицы. Острые края впились в ладонь. Это боль была реальной. Как и решение, которое созрело в ней, холодное и твёрдое, как валун в каменоломне.