Читать книгу Вырванные крылья - - Страница 8

Я останавливаюсь в нескольких метрах от него, не решаясь подойти ближе.

– Говори, – моё дыхание образует облачко пара в ночном воздухе. – Я слушаю.

Кирилл смотрит на меня долгим взглядом, словно пытаясь запомнить каждую черту моего лица. Затем опускает глаза.

– Знаешь, я всегда считал себя неуязвимым, – начинает он. – С детства мне говорили, что мы, Железновы, особенные. Что для нас нет правил, нет границ. Отец часто повторял: "Мир создан для таких, как мы".

Он делает паузу, проводя рукой по волосам.

– Я верил ему. Верил, что могу брать всё, что захочу. Что другие люди – просто инструменты для нашего удовольствия.

Я стою, скрестив руки на груди, ощущая, как внутри поднимается волна гнева.

– И поэтому ты решил взять меня? Как вещь? Сломать и выбросить?

Кирилл морщится, словно от физической боли.

– Не оправдываюсь. То, что я сделал с тобой… непростительно. Я был монстром. И часть меня, наверное, всегда им будет.

Он встаёт, но не делает шага ко мне.

– Знаешь, что самое страшное? Я даже не помнил твоего имени на следующий день. Для меня ты была просто… объектом. Ещё одной девушкой, которую я мог использовать.

– А сейчас? – спрашиваю я, чувствуя, как пальцы сжимаются в кулаки. – Сейчас я тоже объект?

– Сейчас ты моё возмездие, – говорит он с горькой улыбкой. – Справедливое возмездие за всё, что я сделал.

Я делаю шаг к нему, всматриваясь в лицо. Пытаюсь найти признаки лжи, игры, манипуляции. Но вижу лишь усталость и какую-то странную обречённость.

– Почему ты хотел встретиться? – спрашиваю я. – Что ты надеешься получить? Прощение? Его не будет.

– Я знаю, – кивает он. – Я не за прощением пришёл. Хотел рассказать тебе всю правду. О той ночи. О твоей тёте Вере. Обо всём.

Он достаёт из кармана куртки флешку и протягивает мне.

– Здесь всё. Записи разговоров моего отца с людьми во власти. Банковские переводы. Планы устранения свидетелей. И… запись из ночного клуба три года назад. С камер наблюдения.

Я смотрю на флешку, не решаясь взять её.

– Почему сейчас? – мой голос дрожит. – Почему не раньше, когда это могло спасти жизни?

– Потому что я трус, – отвечает он просто. – Всегда им был. Прятался за деньгами отца, за его властью. Думал, что мы непобедимы.

Он смотрит на фонтан, струи которого переливаются всеми цветами радуги.

– Когда твоя статья вышла сегодня вечером, отец вызвал меня. Я думал, мы будем обсуждать, как бороться с обвинениями. Но он… он просто протянул мне пистолет и сказал: "Не подведи семью хотя бы сейчас".

Кирилл горько усмехается.

– Он ожидал, что я покончу с собой. Красивое самоубийство наследника, чтобы вызвать сочувствие. Типичный ход.

– Но ты не сделал этого, – замечаю я.

– Не сделал, – кивает он. – Вместо этого я скопировал все файлы с его компьютера и серверов. И пришёл сюда. К тебе.

Я медленно протягиваю руку и беру флешку. Она кажется невероятно тяжёлой – вся тяжесть правды, заключённая в маленьком куске пластика.

– Тебя арестуют, – говорю я. – За всё, что ты сделал. За изнасилование, за соучастие в убийствах. Эта флешка не искупит твоей вины.

– Я знаю, – Кирилл опускает глаза. – И я готов к этому. Впервые в жизни я готов ответить за свои поступки.

Он поднимает взгляд, и я вижу в нём то, чего никогда не ожидала увидеть – искренность.

– Послушай, Алиса. Я не прошу тебя простить меня. Не прошу поверить, что я изменился. Я просто хочу, чтобы ты знала: ты победила. Не только меня и моего отца. Ты победила систему, которая защищала нас все эти годы.

В наушнике я слышу голос Гордеева: – Алиса, группа на позиции. Дай сигнал, и мы его возьмём.

Но я медлю. Что-то в словах Кирилла, в его глазах заставляет меня продолжать разговор.

– Расскажи мне о Вере, – требую я. – О моей тёте. Кто её убил?

Кирилл сглатывает.

– Твоя тётя была храбрым человеком. Слишком храбрым для мира, в котором живём. Она раскопала схему вывода миллиардов из госконтрактов. Деньги шли через офшоры, потом возвращались в Россию как "иностранные инвестиции". Отец был лишь посредником. Настоящие хозяева денег – люди из высших эшелонов власти.

Он делает паузу, словно собираясь с мыслями.

– Они приказали убрать её. Отец нанял бывших спецназовцев. Они сделали всё, чтобы это выглядело как несчастный случай. Её жениха, Игоря Соловьева, убрали как свидетеля.

Я слушаю, чувствуя, как внутри разрастается холодная ярость.

– И это записано на флешке? Имена, даты, доказательства?

– Всё, – подтверждает Кирилл. – Отец был параноиком. Записывал каждый разговор, хранил каждый документ. Страховка на случай, если его решат сделать козлом отпущения.

Он смотрит куда-то мне за плечо, и выражение его лица меняется.

– Они здесь, – говорит он тихо.

Я оборачиваюсь и вижу трёх мужчин, быстро идущих по аллее в нашу сторону. Не люди Гордеева – их перемещения слишком целеустремлённые, лица закрыты масками.

– Беги, – шепчу я, инстинктивно делая шаг к Кириллу. – Вера! – кричу я в наушник, подавая условный сигнал.

Но слишком поздно. Звук выстрела разрезает ночную тишину. Я вижу, как Кирилл дёргается, на его куртке расплывается тёмное пятно. Он смотрит на меня с удивлением, пытается что-то сказать, но из его рта вырывается только хрип. Второй выстрел отбрасывает его назад, и он падает в фонтан, окрашивая воду в красный цвет.

– Алиса, ложись! – кричит Гордеев в наушнике.

Я бросаюсь на землю, сжимая в руке флешку. Слышу выстрелы – много выстрелов. Вой полицейских сирен. Крики людей.

Всё происходит как в замедленной съёмке. Я вижу, как оперативники группы Гордеева появляются словно из ниоткуда. Как стрелки пытаются скрыться, но оказываются окружены. Как один из них поднимает пистолет к своей голове…

А потом всё темнеет. Последнее, что я помню – сильные руки, поднимающие меня с земли, и голос Гордеева: – Держись, Алиса. Всё закончилось. Держись…

_______________________________________________________________________________________

Реальность возвращается фрагментами. Вой сирен. Мелькающие синие огни. Чьи-то крики. Запах мокрой земли и металлический привкус крови во рту. Я моргаю, пытаясь сфокусировать зрение.

– Она приходит в себя, – голос Гордеева где-то рядом.

Я лежу на носилках возле машины скорой помощи. Вокруг суетятся люди в форме – полиция, медики, какие-то люди в штатском с рациями. Парк оцеплен, повсюду мигают проблесковые маячки.

– Кирилл… – мой голос звучит хрипло, словно чужой.

– Жив, – отвечает Гордеев, появляясь в поле зрения. – Едва успели. Пули прошли в сантиметре от сердца и легкого. Сейчас его везут в реанимацию.

Я пытаюсь сесть, но Гордеев мягко удерживает меня.

– Лежи. Тебе нужен покой.

– Флешка, – я судорожно ощупываю карманы.

– Здесь, – Гордеев показывает мне маленький черный прямоугольник. – Я забрал её, когда ты потеряла сознание. Уже отправил копию нашим специалистам.

Я откидываюсь на носилки, чувствуя невероятную усталость. Адреналин схлынул, оставив после себя опустошение.

– Те люди… снайперы… кто они?

Гордеев хмурится, оглядываясь по сторонам, словно проверяя, не подслушивает ли кто-то.

– Бывшие сотрудники специальных подразделений. Работали на Железнова-старшего. Мы задержали двоих, третий покончил с собой.

Он наклоняется ближе.

– По всей видимости, приказ отдал отец Кирилла. Испугался, что сын его сдаст. Это была не просто ликвидация – это было публичное убийство, показательное. Чтобы другие боялись.

– А теперь? – я смотрю в его глаза. – Что будет теперь?

– Теперь всё изменится, – Гордеев выпрямляется. – Материалы уже опубликованы по всему миру. Твоё видео набрало миллионы просмотров за несколько часов. А то, что на флешке… это бомба замедленного действия. Железнов-старший арестован два часа назад. Начались первые задержания чиновников, упомянутых в документах.

Он делает паузу.

– Ты победила, Алиса. Сделала то, что не смогли сделать целые ведомства за десятилетия.

Медики поднимают носилки, чтобы погрузить меня в машину скорой помощи.

– Я хочу увидеть Кирилла, – говорю я, сама удивляясь своим словам.

Гордеев смотрит на меня с недоумением.

– Зачем? После всего, что он сделал…

– Он мог просто исчезнуть, – отвечаю я тихо. – Мог сбежать за границу с деньгами отца. Но вместо этого он пришёл ко мне. Отдал флешку. Я должна понять, почему.

Гордеев долго смотрит на меня, затем кивает.

– Хорошо. Но сначала тебе нужно в больницу. Обследование, отдых. А потом… потом решим с визитом к Железнову.

Я закрываю глаза, чувствуя, как носилки задвигают в машину. Сирена взвывает, и мы трогаемся с места.

В голове мелькают обрывки мыслей, складываясь в странную мозаику. Кирилл Железнов, человек, разрушивший мою жизнь, теперь лежит на операционном столе, борясь за свою. Человек, которого я ненавидела три года, возможно, спас больше жизней своим предательством, чем я своей местью.

Странно, но в этот момент я не чувствую ни торжества, ни радости. Только опустошение и смутное ощущение, что история ещё не закончена. Что за всем этим стоит что-то большее, чем просто коррупция и жестокость одной семьи.

"Чего ты хотел добиться, Кирилл?" – думаю я, проваливаясь в беспокойный сон под мерный гул сирены скорой помощи. – "Искупления? Прощения? Или это всё часть какого-то более сложного плана?"

Ответ мне предстоит узнать, когда я снова встречусь с ним. Если он выживет…

_______________________________________________________________________________________

Запах больницы – антисептика, лекарств и того особого стерильного воздуха, который бывает только в медицинских учреждениях – возвращает меня в прошлое. Три года назад я лежала в похожей палате, ощущая, как мир вокруг меня рушится. Теперь я здесь снова, но всё иначе.

Прошло два дня после событий в парке. Моё состояние врачи назвали "острой реакцией на стресс". Ничего серьёзного физически – ушибы при падении, истощение, обезвоживание. Раны душевные залечить сложнее.

Гордеев навещает меня дважды в день. Приносит новости, которые буквально переворачивают страну. Материалы с флешки оказались настоящим ящиком Пандоры. Аресты следуют один за другим. Имена, которые ещё неделю назад казались неприкосновенными, сейчас мелькают в криминальных сводках. Отец Кирилла, Виктор Железнов, содержится в следственном изоляторе "Лефортово", ему предъявлены обвинения по десяткам статей УК.

А я не чувствую ничего.

Ни радости, ни облегчения, ни торжества. Словно все эмоции разом выгорели в тот момент, когда я увидела, как пули пронзают тело Кирилла. Как он падает в фонтан, окрашивая воду в красный цвет.

– Ты должна радоваться, – говорит мне психолог, которого приставили ко мне. Молодая женщина с добрыми глазами и отточенными фразами из учебника. – Ты добилась справедливости.

Но разве это справедливость? Разве мёртвая тётя Вера вернётся? Разве моя жизнь восстановится в прежнем виде?

И что насчёт Кирилла? Я ловлю себя на мысли, что постоянно думаю о нём. О человеке, который изнасиловал меня. О человеке, который потом пришёл ко мне с покаянием. О человеке, который чуть не умер у меня на глазах.

– Я хочу его увидеть, – говорю я Гордееву на третий день моего пребывания в больнице.

– Ты уверена? – он внимательно изучает моё лицо. – Врачи считают, что тебе нужен покой.

– Я не успокоюсь, пока не поговорю с ним, – отвечаю я твёрдо.

Гордеев долго молчит, затем кивает.

– Я организую. Но должен предупредить – он в тяжёлом состоянии. Три операции. Врачи говорят, что он выкарабкается, но полное восстановление займёт месяцы.

Через несколько часов меня везут на коляске в другое крыло больницы. Оказывается, нас поместили в одну клинику – федеральный медицинский центр с усиленной охраной. Кирилл находится под стражей прямо в больничной палате – у двери дежурят два офицера ФСБ.

Сердце бешено колотится, когда Гордеев открывает передо мной дверь палаты. Я не знаю, что скажу ему. Не знаю, что почувствую, увидев его.

Кирилл лежит на кровати, опутанный трубками и проводами. Бледный, осунувшийся, с запавшими глазами – он выглядит тенью того самоуверенного мужчины, которого я помнила. Мониторы рядом с кроватью показывают его жизненные показатели – сердцебиение, давление, уровень кислорода в крови.

Услышав, как открывается дверь, он медленно поворачивает голову. Наши глаза встречаются, и что-то сжимается у меня внутри. В его взгляде нет страха, нет даже удивления. Только бесконечная усталость и… облегчение?

– Алиса, – его голос едва слышен. – Ты пришла.

Гордеев тихо выходит, оставляя нас наедине. Я подкатываю коляску ближе к кровати.

– Почему? – спрашиваю я без предисловий. – Почему ты решил всё рассказать? Предать отца? Отдать флешку?

Кирилл слабо улыбается.

– Ты не поверишь, если я скажу, что раскаялся?

– Не поверю, – честно отвечаю я.

Он закрывает глаза на мгновение.

– Правильно. Такие, как я, не меняются в одночасье.

Он делает паузу, словно собираясь с силами.

– После того, как ты стреляла в меня в санатории… что-то изменилось. Не сразу. Я был зол, хотел отомстить. Но потом начал думать. О том, что ты сказала. О том, что я сделал с тобой. Со всеми теми девушками до тебя…

Его голос дрожит.

– Я всегда знал, что я чудовище, Алиса. Просто не хотел это признавать. Было проще считать, что мир устроен так, что сильные берут всё, что хотят. Что деньги и власть ставят тебя выше закона. Выше морали.

Я смотрю на него, пытаясь понять – искренен ли он. Или это очередная манипуляция. Очередная игра.

– Когда вышел твой материал, – продолжает Кирилл, – отец вызвал меня. Я думал, он будет в ярости. Но нет. Он был… спокоен. Сказал, что это незначительное препятствие. Что нужно просто убрать тебя, журналистов, всех, кто причастен. Как убирали десятки людей до этого.

Его рука дрожит, когда он пытается дотянуться до стакана с водой. Я, сама себе удивляясь, помогаю ему сделать глоток.

– И тогда я понял, что это никогда не кончится, – говорит он, с трудом сглотнув. – Ещё одно убийство, ещё один сломанная жизнь. Бесконечный цикл. И я… я просто не смог. Не захотел быть частью этого дальше.

Его глаза наполняются слезами, и это так не похоже на того Кирилла, которого я знала, что я на мгновение теряюсь. Неужели человек действительно может измениться? Или это лишь искусная игра?

– Я не прошу прощения, – говорит он тихо. – Я знаю, что некоторые вещи нельзя простить. Но я хотел хоть что-то исправить. Хотел, чтобы правда вышла наружу. Чтобы закончился этот кошмар.

Я молчу, глядя на него. Внутри меня бушует ураган противоречивых эмоций. Ненависть к человеку, разрушившему мою жизнь. Смятение от его кажущегося раскаяния. Гнев от мысли, что он может получить искупление так легко. Странное, необъяснимое сочувствие к сломленному человеку передо мной.

– Я буду давать показания, – продолжает Кирилл. – Обо всём. О себе, об отце, о всех преступлениях. Помогу распутать всю сеть. Это не искупит моей вины, но, может быть… может быть, спасёт кого-то ещё.

Его голос слабеет, и я вижу, как усталость накатывает на него волной. Лекарства и ранения берут своё.

– Ты никогда не сможешь исправить то, что сделал со мной, – говорю я, наконец находя слова. – Никогда. Но то, что ты делаешь сейчас… это правильно. И я… я не прощаю тебя. Не могу. Но я вижу, что ты пытаешься измениться.

Кирилл медленно кивает, его веки тяжелеют.

– Спасибо, – шепчет он. – За то, что пришла. За то, что выслушала.

Когда я выхожу из палаты, внутри меня пустота. Словно что-то важное покинуло меня – может быть, часть ненависти, которая питала меня все эти годы? Не знаю. Гордеев молча катит мою коляску по коридору, и я благодарна ему за то, что он не задаёт вопросов.

Потому что у меня нет ответов. Даже для самой себя.