Читать книгу Смерть в саду с камелиями - - Страница 1

Дождь начался за час до заката – тот особый, мелкий дождь западного графства, что не столько мочит, сколько окутывает мир серой вуалью, проникая повсюду без спешки и без злобы. Он струился по стеклянным крышам оранжереи Эшерли-холла, шелестел листьями камелий, чьи восковые бутоны, белые и розовые, склонялись под его нежной тяжестью, будто кланяясь невидимому собеседнику. Воздух в саду стал густым от аромата влажной земли и сладковатого благоухания цветов – запаха, который леди Эвелин Монтгомери называла «духом воспоминаний».

В библиотеке поместья, где огонь в камине едва боролся с вечерней сыростью, она сидела в глубоком кресле из потёртой кожи, укрыв колени шалью ручной работы. На столике рядом – чашка остывшего чая, серебряная пепельница с единственной недокуренной сигаретой (привычка, оставшаяся с военных лет, когда она работала медсестрой в полевом госпитале), и конверт. Простой, кремового цвета конверт без обратного адреса, доставленный сегодня утром последней почтой.

Леди Эвелин не торопилась. Её пальцы – тонкие, с выступающими суставами, украшенные лишь обручальным кольцом из белого золота – медленно провели по краю конверта. Сорок два года назад она получила другое письмо – тоже без подписи, тоже в этот дом. Тогда ей было двадцать три, и мир казался безграничным полотном возможностей. Теперь ей шестьдесят пять, и границы мира сузились до стен Эшерли-холла, сада камелий и воспоминаний, которые она тщательно хранила под замком – вместе с некоторыми комнатами второго этажа, ключи от которых лежали в шкатулке из красного дерева.

Она вскрыла конверт ножом для бумаг – подарком мужа, полученным ещё до войны. Внутри лежал лист плотной почтовой бумаги с несколькими строками, выведенными чётким, угловатым почерком:

«Дорогая Эвелин,

Приближается годовщина. Вы думали, что время стирает следы? Но камелии помнят. Я приеду в субботу. Нам нужно поговорить о том, что произошло в ночь дождя 1923 года.

Ваш бывший друг».

Чашка выскользнула из её пальцев и с глухим стуком упала на ковёр, не разбившись. Чай расплылся тёмным пятном по узору в стиле Уильяма Морриса – алые розы и зелёные листья, некогда купленные мужем в Лондоне как символ их будущего. Эвелин не заметила пятна. Её взгляд был прикован к дате: 1923. Год, которого она не произносила вслух уже десятилетия. Год, когда в этом самом саду, среди белых камелий, погиб человек.

За окном ветка магнолии стукнула по стеклу – резкий, неожиданный звук, от которого она вздрогнула. Сердце заколотилось так, будто ей снова двадцать три. Она поднялась, опершись на подлокотник, и подошла к окну. Сад тонул в сумерках. Камелии, обычно такие стройные и гордые, теперь казались призрачными фигурами в тумане – безмолвными свидетелями, хранящими секреты четырёх десятилетий.

– Миссис Ходжсон, – позвала она, не оборачиваясь.

Горничная появилась бесшумно, как всегда. Женщина лет пятидесяти, с лицом, выточенным из серого камня, и руками, знавшими толк в уборке, глажке и молчании. Она служила в Эшерли-холле тридцать два года – с тех пор как вернулась из Лондона после смерти мужа-железнодорожника.

– Пятно на ковре, – сказала леди Эвелин, указывая на чай. – И… прикажите мистеру Пемберти подготовить гостевые комнаты. На выходные к нам приедут… гости.

Миссис Ходжсон кивнула, не задавая вопросов. Но её взгляд скользнул по конверту, лежащему на столе, и в её глазах мелькнуло нечто – не любопытство, нет. Скорее, узнавание. Как будто она тоже помнила 1923 год.

– Ещё что-нибудь, миледи?

– Да. Попросите мистера Фелпса – садовника – осмотреть оранжерею. Особенно ту часть, где растут белые камелии. И… пусть проверит замок на двери со стороны старой беседки.

Горничная снова кивнула. На этот раз её лицо оставалось непроницаемым, но леди Эвелин заметила, как слегка дрогнули пальцы женщины, сжимавшие подол чёрного платья.

Когда миссис Ходжсон вышла, Эвелин вернулась к креслу и снова взяла письмо. «Камелии помнят», – прочла она вслух, и слова повисли в воздухе библиотеки, смешавшись с запахом старых книг и воска. Она подошла к книжному шкафу, отодвинула том «Поэмы» Теннисона – фальшивую панель открылась с тихим скрипом. Внутри лежала шкатулка из чёрного дерева. Открыв её, она достала фотографию в потускневшей серебряной рамке.

На снимке – трое молодых людей на фоне сада камелий. Она сама, в белом платье с широкими рукавами, смеющаяся, с цветком в волосах. Рядом – Артур, её будущий муж, высокий, с чопорной осанкой офицера, но с тёплыми глазами. И третий… третий – Майкл Эшерли, двоюродный брат Артура, наследник поместья, с лицом поэта и руками художника. Его взгляд на фотографии был устремлён не в камеру, а на неё – Эвелин. И в том взгляде читалось нечто, что она тогда не поняла, а позже – не захотела вспоминать.

Она провела пальцем по стеклу рамки, касаясь лица Майкла. В ту ночь дождя 1923 года он исчез из этого дома. Официально – уехал в Лондон, затем в Америку. Неофициально… неофициально в поместье ходили слухи. Слухи, которые замяли благодаря влиянию семьи Монтгомери и молчанию всех причастных. Слухи, которые, как оказалось, не умерли – они лишь спали, подобно корням камелий под зимним снегом, ожидая своего часа.

Эвелин вернула фотографию в тайник и закрыла панель. Затем подошла к письменному столу и написала два письма. Первое – своему племяннику, Джеймсу, молодому адвокату из Лондона, с просьбой приехать в гости на выходные «по семейным обстоятельствам». Второе – мисс Агате Финч, дальней родственнице со стороны матери, женщине лет шестидесяти, ботанику по образованию, живущей в Кенте и слывущей чудачкой, но обладающей, как однажды заметил сам Артур, «проницательностью, достойной Шерлока Холмса».

Она не знала, почему именно мисс Финч пришла ей в голову. Возможно, инстинкт. Возможно, предчувствие, что над Эшерли-холлом сгущаются тучи, и в одиночку ей не справиться с бурей, которая вот-вот разразится.

Запечатав конверты, она позвонила в колокольчик. Миссис Ходжсон появилась мгновенно.

– Отправьте эти письма завтра первым же поездом. И… миссис Ходжсон?

– Да, миледи?

– Вы ведь помните Майкла Эшерли?

Горничная замерла. На мгновение её маска безмолвного служения дрогнула, обнажив что-то древнее и болезненное.

– Помню, миледи. Всё помню.

– Он возвращается.

Миссис Ходжсон не ответила. Но в её глазах Эвелин прочла не страх и не удивление. А скорее – печаль. Глубокую, выстраданную печаль человека, который слишком долго хранил чужие тайны.

Когда горничная вышла, леди Эвелин подошла к окну. Дождь усилился. В саду камелии качались под порывами ветра, их белые лепестки падали на мокрую землю, образуя причудливый узор – почти как символ. Или предупреждение.

Она прошептала слова, которые не произносила с той самой ночи:

– Прости меня, Майкл.

Где-то вдалеке ударили часы – семь раз. В доме погасили свет в коридорах. Эшерли-холл погрузился в вечернюю тишину, нарушаемую лишь шумом дождя и тиканьем старинных часов в холле. Но тишина эта была обманчива. Под её покровом шевелились тени прошлого, а в саду камелии, молчаливые хранительницы тайн, готовились раскрыть свою первую лепесток за лепестком.