Читать книгу Смерть в саду с камелиями - - Страница 2

Эшерли-холл не был построен – он вырос из земли, как старый дуб, корнями вросший в красную глину холмов Девоншира. Снаружи дом казался собранием случайных архитектурных эпох: южное крыло с эркерами в стиле королевы Анны соседствовало с готической башенкой времен Виктории, а кухонный флигель с толстыми стенами и узкими окнами помнил ещё Тюдоров. Но эта внешняя пестрота обманчива – внутри царила гармония, продуманная до мелочей поколениями Эшерли, для которых дом был не просто жилищем, а живым существом, требующим заботы и уважения.

Дом стоял у подножия холмов, как будто приютившись от ветров, дующих с Атлантики. С севера его защищала гряда поросших буком холмов, с юга расстилалась долина с лентой реки Экс – той самой реки, чьи воды питали корни камелий в оранжерее. Подъездная аллея, выложенная гравием местного карьера, извивалась между двумя рядами старых вязов, чьи кроны смыкались над дорогой, образуя зелёный туннель. В конце аллеи, за поворотом, дом являлся взору сразу во всём своём величии – странно, скромно и уютно одновременно.

В тот вечер, когда дождь наконец прекратился, а туман пополз вверх по склонам холмов, словно призрачное одеяло, мистер Фелпс – садовник Эшерли-холла сорок лет от роду – стоял у калитки оранжереи и курил короткую глиняную трубку. Его лицо, изборождённое морщинами от солнца и ветра, было непроницаемо, но глаза – светло-голубые, почти прозрачные – внимательно изучали белые камелии. Особенно тот куст у западной стены, чьи лепестки сегодня утром он обнаружил слегка пожелтевшими у основания.

– Не по сезону, – пробормотал он, выпуская дым в прохладный воздух. – Не по сезону цветёшь, красавица.

Мистер Фелпс знал каждое растение в саду, как мать знает своих детей. Он знал, что камелия японская у восточной стены расцветает на три дня раньше своих сестёр, что старый куст магнолии у террасы любит тень после полудня, а розы у кухонной двери болеют ржавчиной, если их поливать после заката. Но камелии… камелии были особенными. Их посадил ещё дед леди Эвелин, сэр Реджинальд Эшерли, вернувшись из экспедиции в Китай в 1887 году. Говорили, что он привёз саженцы в специальных ящиках с влажным мхом, рискуя жизнью во время шторма у мыса Доброй Надежды. С тех пор камелии стали символом рода – их изображение красовалось на серебре, на гербовой печати, даже на вышивке постельного белья.

Но мистер Фелпс помнил и другое. Он пришёл в поместье мальчишкой пятнадцати лет, в 1919 году, и застал ещё старого садовника – мистера Хиггинса, ирландца с рыжей бородой и любовью к виски. Тот, набравшись хмеля у кухонной двери, рассказывал истории… истории о ночи 1923 года, когда молодой Майкл Эшерли вышел в сад во время грозы и не вернулся до рассвета. А утром на белых лепестках камелий обнаружили бурые пятна – не от дождя и не от грязи. «Кровь», – шептал тогда мистер Хиггинс, крестясь. «Кровь на белом, как грех на душе».

– Глупости старого пьяницы, – сказал вслух мистер Фелпс, отгоняя воспоминания. Но взгляд его снова вернулся к западному кусту. Он присел на корточки, осторожно отодвинул нижние ветви и замер.

У основания ствола, в сырой земле, виднелся обломок фарфора – кусочек чашки с тонкой золотой каемкой. Такие чашки использовались только в столовой для особых гостей. И ещё кое-что: влажный след на дорожке, ведущей к старой беседке у дальнего края сада – след, слишком узкий для мужской ноги, но и не совсем женский.

В этот момент скрипнула калитка оранжереи. Мистер Фелпс быстро спрятал осколок в карман и выпрямился.

– Миссис Ходжсон, – кивнул он горничной, появившейся на пороге.

Женщина стояла, держа в руках корзину с выстиранными салфетками. Её лицо, обычно непроницаемое, сегодня казалось напряжённым.

– Миледи просила проверить замок на двери со стороны беседки.

– Проверил утром. Всё в порядке. – Фелпс указал кивком на западную стену. – Но куст у стены… что-то с ним не так. Листья желтеют.

Миссис Ходжсон проследила за его взглядом. Её пальцы, сжимавшие корзину, побелели.

– Возможно, слишком много влаги после дождя.

– Влага не делает пятна на лепестках по форме капель, – тихо сказал садовник. – А сегодня утром я видел именно такие пятна. Бурые. Как… – он не договорил.

Горничная резко повернулась:

– Не стоит ворошить старое, мистер Фелпс. Некоторые корни лучше оставить в земле.

И, не дожидаясь ответа, она зашагала прочь по гравийной дорожке, её чёрное платье колыхалось в вечернем тумане, будто тень, растворяющаяся в сумерках.

Мистер Фелпс остался один. Он достал из кармана осколок фарфора и внимательно его рассмотрел. На обратной стороне, почти стёртая временем, виднелась буква «М». Майкл. Или Монтгомери. Или… Мэри – имя горничной, ушедшей из поместья в 1924 году и больше никогда не вернувшейся.

Он бросил осколок обратно в землю и закопал ногой. Некоторые вещи действительно лучше оставить в земле.

Тем временем в доме леди Эвелин поднялась в восточное крыло – в комнату, которую называли «голубой гостиной». Здесь она не бывала с тех пор, как умер Артур десять лет назад. Комната сохранилась нетронутой: тот же шёлковый диван цвета весеннего неба, те же акварели с видами Италии на стенах, тот же секретер из красного дерева у окна, где Артур писал свои письма.

Она подошла к секретеру и открыла верхний ящик. Внутри лежали письма – пачка пожелтевших конвертов, перевязанных лентой. Письма Майкла. Она не читала их с 1925 года, когда сожгла почти все, оставив лишь эти – самые ранние, написанные ещё до той роковой ночи. Тогда они были полны восхищения жизнью, поэзией, мечтами о путешествиях. Майкл писал о камелиях как о «цветах-призраках, хранящих души ушедших» – странные слова для двадцатидвухлетнего юноши.

Её пальцы дрогнули, касаясь бумаги. Она вытащила одно письмо, датированное июнем 1923 года:

«…и когда я гулял сегодня в саду, Эвелин, мне почудилось, что камелии шепчут мне тайны этого дома. Они знают всё – о сэре Реджинальде и его китайской возлюбленной, о тайном ребёнке, рождённом в оранжерее в 1899 году, о деньгах, украденных из семейного фонда… Дом хранит память не в стенах, а в корнях растений. Однажды я расскажу тебе всё. Но не сейчас. Сейчас я просто хочу смотреть, как ты смеёшься среди белых цветов…»

Эвелин отложила письмо. «Тайный ребёнок». Эта фраза всегда приводила её в замешательство. Официальная история семьи не знала ничего подобного. Но слухи… слухи ходили. Особенно после того, как в 1901 году умерла первая жена сэра Реджинальда – леди Кэтрин – при странных обстоятельствах. Официально – туберкулёз. Неофициально – горечь и одиночество после рождения «незаконнорождённого».

Она подошла к окну. Внизу, в саду, мелькнула фигура мистера Фелпса, направляющегося к беседке. За ним, почти невидимая в тумане, шла миссис Ходжсон. Оба направлялись к тому самому месту, которое леди Эвелин просила осмотреть.

«Они знают что-то», – подумала она с холодком в сердце. – «Все они знают. И ждут».

Внезапно в холле зазвонил телефон – редкий звук в этом доме, где линия была проведена лишь пять лет назад. Эвелин вздрогнула. Кто мог звонить в такой час? Она спустилась по лестнице, минуя портреты предков – строгих мужчин в париках и женщин с высокими причёсками, чьи глаза, казалось, следили за каждым её шагом.

Трубку уже снял дворецкий – мистер Кроу, мужчина лет семидесяти, служивший в доме ещё при отце Артура.

– Для вас, миледи, – сказал он, протягивая трубку с выражением глубокого неодобрения на лице. – Мужчина. Голос… американский.

Эвелин взяла трубку. В ухе зазвучал голос – низкий, с лёгкой хрипотцой, но безупречно чистый английский с едва уловимым акцентом:

– Эвелин? Это Майкл. Я буду завтра к обеду. И я привезу кое-что… кое-что, что принадлежало нашему деду. То, что он привёз из Китая вместе с камелиями.

Щёлк. Гудки.

Эвелин медленно положила трубку. Руки её были ледяными. Майкл не просто возвращался. Он возвращался с чем-то из прошлого – с предметом, связанным с камелиями. А камелии, как он однажды написал, «хранят души ушедших».

Она подняла взгляд на портрет сэра Реджинальда над камином – старика с пронзительными глазами и тонкими губами. В его руках, на полотне, виднелась маленькая фарфоровая ваза с изображением белой камелии.

И впервые за сорок лет леди Эвелин Монтгомери почувствовала настоящий страх. Не страх перед человеком. Страх перед тем, что камелии наконец-то готовы были раскрыть свою тайну.