Читать книгу Пепел на белом шёлке - - Страница 3

Сан-Франциско захлебывался в сумерках. Дождь утих, оставив после себя запах сырого асфальта, гниющих водорослей из залива и тяжелую, липкую прохладу. Мэри стояла на крыльце школы, кутаясь в тонкое пальто. Она ждала Самиру, но вместо старого «Гольфа» сестры к бордюру, взревев мотором, притерся черный маслкар – «Шевроле Нова» 70-го года, перекрашенный так часто, что краска напоминала запекшуюся кровь.

Окно медленно поползло вниз. Из салона ударила волна Linkin Park и запах дешевых вишневых сигарет.

– Прыгай, святоша. А то намокнешь, и твоя броня прилипнет к телу. Зрелище будет слишком радикальным даже для этого города, – Джонни Блэкдан лениво постукивал пальцами по рулю. Его лицо в неновом свете приборной панели казалось высеченным из камня, а глаза – двумя провалами в никуда.

– Я жду сестру, Блэкдан. И я скорее пойду пешком через Тендерлойн, чем сяду в этот гроб на колесах, – Мэри даже не повернула головы. Она смотрела на то, как туман пожирает фонари.

– Сестренка не приедет. Она позвонила в школу. У них в аптеке какой-то завал с поставками, просила передать, чтобы ты добралась сама. Харрис любезно предложил мою кандидатуру. Сказал: «Это ваш первый час совместных мучений». Так что либо ты садишься, либо я буду ехать за тобой со скоростью три мили в час и комментировать твою походку в мегафон.

Мэри стиснула зубы так, что заболели челюсти. Самира… Она всегда слишком верила в людей. Или просто слишком устала, чтобы видеть угрозу.

Мэри дернула ручку двери. Салон пах кожей, старым железом и самим Джонни – тем самым едким, мужским ароматом, который выбивал почву из-под ног. Она села на самый край сиденья, словно боялась заразиться его присутствием.

– Музыку потише, – бросила она. – У меня от этого скрежета мигрень.

– Это искусство, Мэри. Но для человека, который слушает только шум ветра в пустыне, это, конечно, сложно, – Джонни убавил звук, но не до конца. Машина рванула с места, вжимая её в кресло.

Они ехали по холмам, мимо викторианских домов, которые в тумане выглядели как призраки. Молчание в салоне было таким густым, что его хотелось раздвинуть руками.

Почему ты так меня ненавидишь? – внезапно спросила Мэри, глядя на его профиль. В свете пролетающих мимо витрин он казался младше и… беззащитнее? Нет, это была иллюзия.

Джонни коротко и зло рассмеялся. – Ненавижу? Слишком много чести, Руймеса. Ты просто… неудобная. Ты напоминаешь всем вокруг, что можно быть кем-то, у кого есть стержень. А в этом городе люди предпочитают кисель. Ты колешь глаза своей правильностью.

– А ты колешь всех своей злостью. Это такая защита, Джонни? Если ударишь первым, никто не заметит, что ты истекаешь кровью?

Машина вильнула. Джонни резко ударил по тормозам у обочины, где-то в районе Пресидио. Мэри едва не вписалась лбом в панель. Он развернулся к ней, его лицо было в сантиметрах от её лица. В полумраке его зрачки затопили радужку.

– Не лезь мне под кожу, – прошептал он, и его голос был похож на хруст битого стекла. – Ты думаешь, если ты нацепила платок, то видишь людей насквозь? Ты ничего не знаешь о боли. Ты живешь в своем стерильном мире молитв. А мой мир – это эта машина, этот туман и гребаная дислексия, из-за которой я не могу прочитать три строчки, не превратив их в кашу.

Он тяжело дышал. Мэри видела, как вздулась жилка у него на виске. Её рука непроизвольно дернулась, она почти коснулась его плеча, но вовремя остановилась. Пальцы замерли в воздухе, чувствуя жар, исходящий от его кожи.

– Я знаю, что такое терять всё в одну секунду, Джонни, – тихо сказала она. – Я видела, как горит машина моих родителей. Я знаю запах горелой резины и смерти лучше, чем ты думаешь. Так что не смей говорить мне про мой «стерильный мир».

Тишина взорвалась. Джонни смотрел на неё, и в его глазах лед начал трескаться. Он не извинился. Такие, как он, не извиняются. Он просто сорвал с шеи свои наушники и бросил их ей на колени.

– Слушай, – хрипло приказал он. – Просто слушай. Там нет слов, которые я не могу прочесть. Там только звук.

Мэри медленно надела тяжелые наушники. Грохот гитар сменился чем-то другим – тягучей, темной мелодией виолончели вперемешку с индустриальным шумом. Это было похоже на крик, запертый в железной бочке. Это была его душа.

Она закрыла глаза. В этот момент, в старой машине посреди туманного Сан-Франциско, между ними протянулась тонкая, как волос, нить. Нить из чистой, неразбавленной боли.

– Красиво, – прошептала она, не снимая наушников.

Это уродливо, – отозвался он, уже спокойнее. – Но это правда.

Он снова завел мотор. Они доехали до её дома в полном молчании. Когда она выходила, он не смотрел на неё.

– Завтра в библиотеке. В четыре, – бросил он, глядя на лобовое стекло. – И не опаздывай. Я не люблю ждать тех, кто собирается меня спасать.

Мэри вышла, чувствуя, как холодный воздух обжигает легкие. Она смотрела вслед уезжающим красным огням его «Шевроле», пока они не растворились в тумане.

В ту ночь ей впервые не снился огонь аварии. Ей снился запах вишни и табака. И это пугало её гораздо сильнее, чем смерть.

Джонни въехал в гараж, не глуша мотор. В замкнутом пространстве гул «Шевроле» стал невыносимым, он вибрировал в грудной клетке, заполняя пустоту под ребрами. Гараж пах бензином, старым маслом и сырой побелкой – запахи, которые годами служили ему анестезией.

Он выключил зажигание. Тишина навалилась сверху, как бетонная плита. Джонни откинул голову на кожаный подголовник, который все еще хранил призрачный холод тумана.

– Черт бы тебя побрал, Мэри, – выдохнул он в пустоту салона.

Он закрыл глаза, но на сетчатке все еще стоял её силуэт: тонкая фигура в этом нелепом синем платке, который в свете уличных фонарей казался почти черным. Она была похожа на глубокую трещину в его идеально выстроенном, фальшивом мире. Все вокруг него были прозрачными – понятными, как заголовки в желтой прессе. Но она… она была текстом, который он не мог прочитать. И это бесило сильнее, чем буквы, танцующие на страницах учебника истории.

Джонни выбрался из машины. Ноги слегка подкашивались – то ли от усталости, то ли от адреналина, который всё никак не хотел утихать.

Дом Блэкданов в фешенебельном районе пах стерильностью, дорогим воском для паркета и отсутствием жизни. Родители, как всегда, были на очередном благотворительном приеме, «спасая мир», пока их собственный сын тонул в тишине огромных комнат.

Он поднялся в свою спальню, не включая свет. За окном огни Сан-Франциско мерцали сквозь туман, как огни тонущего корабля. Джонни швырнул куртку на пол. Из кармана выпал плеер. Тот самый, на котором она слушала его музыку.

Он поднял его, коснувшись пальцами амбушюр наушников. Ему показалось, что они всё ещё хранят тепло её кожи. Или это был запах? Легкий, едва уловимый аромат – не парфюм, а что-то чистое, напоминающее высушенную на солнце ткань и… мяту?

Дурак, – прошептал он сам себе, чувствуя, как внутри ворочается что-то темное и постыдное.

Он сел на кровать, сжимая плеер в руке так сильно, что пластик жалобно скрипнул. Ему было страшно. Не того, что она его «раскусит», нет. Он боялся того, как легко она это сделала всего парой фраз. Она увидела его гниль, его боль, его неспособность просто быть обычным.

Джонни вспомнил её взгляд в машине. В нем не было жалости – он бы её не вынес. В нем было признание. Она узнала в нем такого же калеку, как и она сама, только её шрамы были на виду, прикрытые шелком, а его – заперты в клетке из кожаных курток и издевательского смеха.

Он подошел к зеркалу и нажал на кнопку выключателя. Резкий свет ударил по глазам. Джонни уставился на свое отражение. Красивое лицо. Уверенное. Лицо парня, у которого есть всё.

– Ты сдохнешь, Блэкдан, – сказал он своему отражению, и его губы искривились в саркастичной ухмылке. – Ты позовешь её на помощь, а когда она протянет руку, ты её укусишь. Потому что по-другому ты не умеешь.

Он подошел к столу, где лежал закрытый учебник истории. На обложке красовалась дата – 2000 год. Миллениум. Новое начало. Для всех, кроме него. Буквы на обложке начали медленно плыть, меняться местами, издеваясь над ним. Джонни смахнул книгу со стола. Она с глухим стуком упала на ковер.

В голове снова и снова прокручивался её голос: «Моё солнце всегда со мной».

– Посмотрим, – прохрипел он, ложась на кровать прямо в одежде. – Посмотрим, сколько твоё солнце продержится в моем тумане.

Он закинул руки за голову, глядя в потолок. Сердце билось неровно, сбиваясь с ритма. В ту ночь он так и не уснул. Он слушал, как капли дождя бьют по стеклу, и каждая из них шептала её имя, которое он так боялся произнести вслух. Руймеса.