Читать книгу Пепел на белом шёлке - - Страница 4

Школьная библиотека Ричмонд-Дистрикт была местом, где время умирало медленно и мучительно. Здесь пахло пыльными переплетами, старой олифой и жвачкой, прилепленной под дубовые столы еще в прошлом десятилетии. Воздух казался тяжелым, застывшим, как в склепе, где вместо тел покоились невостребованные знания.

Мэри пришла за десять минут до назначенного времени. Она выбрала самый дальний стол в углу, скрытый высокими стеллажами с зарубежной классикой. Положила перед собой учебник истории, тетрадь и две ручки. Её пальцы, холодные и бледные, нервно перебирали четки в кармане юбки.

Ровно в четыре часа тишину взорвал грохот тяжелых ботинок.

Джонни Блэкдан не шел – он ввалился в библиотеку, словно это был дешевый бар. На нем была черная толстовка с капюшоном, накинутым на голову, и все те же наушники на шее. Он пах ветром с залива, жженой резиной и едва уловимым, дразнящим ароматом перечной мяты.

Он упал на стул напротив неё с такой силой, что ножки мебели жалобно скрипнули.

– Привет, мученица, – бросил он, не снимая капюшона. – Готова вбивать в мою голову даты великих поражений? Это иронично, учитывая, что моё величайшее поражение сидит прямо передо мной и носит синий шелк.

Мэри подняла взгляд. Под его глазами залегли тени – сизые, как предрассветное небо над Сан-Франциско. Он не спал. Это знание кольнуло её странным, почти болезненным удовлетворением.

– Садись ровно, Блэкдан, – Мэри пододвинула к нему раскрытый учебник. – Твои шутки пахнут нафталином. У нас параграф о Гражданской войне. И нет, это не о том, как ты вчера поспорил с барменом.

Джонни уставился на страницу. Буквы тут же пустились в свой привычный, издевательский пляс. Они изгибались, менялись местами, превращая текст в нечитаемую кашу. Он почувствовал, как к горлу подступает знакомый ком ярости и стыда. Его пальцы, лежавшие на столе, сжались в кулаки.

– Читай вслух, – приказала Мэри.

Обойдешься, – выплюнул он, глядя в окно, за которым туман снова начал облизывать стекла. – Я не нанимался в чтецы-декламаторы. Давай просто подпиши мне ведомость, что я был здесь, и я исчезну. Тебе же этого хочется, правда? Чтобы я просто испарился вместе с этим чертовым дождем?

– Мне хочется, чтобы ты перестал вести себя как трус, – тихо сказала она.

Джонни резко перевел взгляд на неё. В его глазах вспыхнуло что-то опасное. – Трус? Ты хоть понимаешь, кому это говоришь?

– Тому, кто боится бумажного листа больше, чем драки на парковке, – Мэри подалась вперед. В тишине библиотеки её голос казался неестественно громким. – Я видела твои тетради, Джонни. Ты не глупый. Ты просто заперт внутри своей головы, и тебе страшно признать, что тебе нужна помощь.

Он молчал. Тишина между ними была такой плотной, что слышно было, как в другом конце зала тикают старые часы. Джонни смотрел на её руки. Мэри заметила, что он заворожен тем, как она поправляет край манжета.

– Знаешь, – его голос вдруг стал низким, почти интимным, – когда ты злишься, твой платок начинает подрагивать в такт пульсу на шее. Это забавно. Единственное живое место в этом мертвом здании.

Он медленно протянул руку и накрыл её ладонь своей. Его кожа была горячей, почти обжигающей по сравнению с её ледяными пальцами. Мэри вздрогнула, но не отдернула руку. Это было как шаг в бездну – страшно, необратимо и странно необходимо.

– У тебя руки пахнут мятой, – прошептала она, теряя нить спора.

– А у тебя – страхом, – отозвался он. – И немного… домом. Не знаю, почему. Я никогда не был в домах, где пахнет так спокойно.

Он сжал её пальцы. Не грубо, но властно. В этом жесте было больше отчаяния, чем в любом его крике. Джонни Блэкдан, король школы и гроза дорог, сейчас держался за руку девушки, которую презирал, как за спасательный круг.

– Читай, Джонни, – её голос дрогнул, но остался твердым. – Первая строчка. «Четырнадцать штатов…» Просто попробуй. Я не буду смеяться.

Он сглотнул. Желваки на его скулах заходили ходуном. Он опустил взгляд на учебник, концентрируясь на первой букве так, будто это была мишень в прицеле.

Че-тыр-над-цать… – прохрипел он. Каждое слово давалось ему с трудом, словно он выплевывал камни.

Мэри не отпускала его руку. Она чувствовала, как его ладонь увлажняется от напряжения, как мелко дрожат его пальцы. Она видела, какую цену он платит за эти несколько слов.

– Хорошо, – шепнула она, когда он закончил предложение. – Дальше.

Он поднял на неё глаза. В этот момент в них не было льда. Там была голая, неприкрытая боль человека, который впервые позволил кому-то увидеть свою слабость.

– Зачем ты это делаешь, Руймеса? – спросил он, и в его устах её имя больше не звучало как оскорбление. – Зачем тебе спасать того, кто завтра снова толкнет тебя в коридоре, просто чтобы не потерять лицо перед придурками в куртках?

– Потому что я знаю, что за этой курткой кто-то есть, – ответила она, медленно забирая свою руку. Холод тут же вернулся, кусая кожу. – И потому что я не умею бросать людей на поле боя. Даже если это поле боя – учебник истории.

Джонни криво усмехнулся, возвращая свою маску сарказма, но в глазах осталось что-то надломленное.

– Ты странная, Мэри. Ты как этот город – снаружи туман и камни, а внутри… черт знает что. Но я это выясню. Клянусь, я доберусь до того, что ты там прячешь под этими слоями ткани.

Он снова уткнулся в книгу. До конца часа он прочитал еще три абзаца. Это был самый долгий час в его жизни. И самый честный.

Когда они выходили из библиотеки, туман в коридорах казался не таким густым. На пороге Джонни остановился, надевая наушники.

– Завтра в то же время? – спросил он, не глядя на неё.

– В то же время, Блэкдан. И принеси свои рисунки. Те, что ты прячешь в конце тетради.

Он замер, наполовину натянув капюшон. Обернулся, и на его лице промелькнула тень испуга, смешанного с восхищением.

– Ты слишком много видишь, Мэри. Это тебя погубит.

Или спасет, – ответила она и зашагала к выходу, чувствуя, как его взгляд жжет ей спину.

Дождь снаружи затих, оставив после себя лишь тяжелую, серую вату, нависшую над Сан-Франциско. В библиотеке стало темнее. Лампы над столами гудели – низкий, раздражающий звук, похожий на роение мух.

Мэри собирала книги, стараясь не смотреть на Джонни, но его присутствие ощущалось как статическое электричество перед грозой. Воздух между ними все еще вибрировал от того недолгого прикосновения, от тепла, которое теперь казалось клеймом на её коже.

– Ты ведь не расскажешь никому? – Джонни все еще сидел, низко опустив голову. Капюшон скрывал его лицо, но голос выдавал его – он звучал надломленно, обнажая ту самую гниль, о которой она говорила. – Если кто-то узнает, что Блэкдан путает «b» и «d» и держится за ручку с монашкой, чтобы не расплакаться над параграфом… я превращу твою жизнь в ад, Мэри. Обещаю.

Мэри застегнула рюкзак. Металлический звук молнии прорезал тишину, как выстрел. Она выпрямилась и посмотрела на него – не сверху вниз, а прямо, в самую суть этого колючего, израненного зверя.

– Моя жизнь и так не курорт, Джонни. Твои угрозы пахнут дешевым блефом. – Она на мгновение замешкалась, глядя на его сцепленные пальцы. – И я не монашка. Я просто верю в то, что выше этого дерьма вокруг. Тебе бы тоже не помешало во что-то верить, кроме своего отражения в витринах.

Джонни вскинул голову. Саркастичная ухмылка вернулась на его губы, но она была кривой, как шрам.

– Я верю в бензин, Руймеса. В скорость и в то, что музыка должна орать так сильно, чтобы заглушить мысли. – Он поднялся, медленно, словно у него болело каждое сухожилие. – А ты… ты веришь в сказки. Но сказки не выживают в Ричмонде. Здесь либо ты ешь, либо тебя едят.

Он подошел ближе. Теперь она чувствовала запах его пота, смешанный с тем самым мятным ароматом и чем-то металлическим – так пахнет кровь, если прикусить губу от злости.

– Ты звал меня по имени, – тихо сказала она. – Там, минуту назад. Не «Мэри».

Не «смертница». Ты звал меня Руймеса.

Джонни замер. Его зрачки на мгновение расширились, поглощая свет ламп. Он выглядел так, будто она ударила его под дых.

– Ошибся, – бросил он, отводя взгляд. – Слишком сложное слово. Я же дислексик, забыла? У меня язык заплетается об твои корни.

Он резко развернулся и зашагал к выходу, но у самых дверей обернулся. Его фигура в дверном проеме казалась черным провалом на фоне пыльных стеллажей.

– И убери этот взгляд, Умар. Как будто ты нашла потерянного щенка. Я не щенок. Я волк, который попал в капкан, но если ты подойдешь слишком близко – я отгрызу себе лапу, а потом перегрызу тебе горло. Просто чтобы не чувствовать себя обязанным.

Дверь библиотеки захлопнулась с тяжелым вздохом.

Мэри осталась одна. Она медленно опустилась на край стола, чувствуя, как дрожат колени. Она коснулась своего платка – там, где его пальцы едва задели ткань. Ей казалось, что это место теперь выжжено кислотой.

Внутри неё боролись два чувства: ледяной страх перед этим парнем, в котором тьмы было больше, чем в туманных закоулках города, и странное, почти запретное желание снова увидеть тот момент, когда его лед трескается.

Она вышла на улицу. Возле ворот её ждала Самира. Сестра стояла у машины, скрестив руки на груди, её лицо было серым от усталости, а от одежды пахло лекарствами и безнадежностью.

– Долго ты, – Самира внимательно посмотрела на Мэри. – Ты вся какая-то… взвинченная. Что случилось? Этот Блэкдан что-то сделал?

Мэри посмотрела на свои руки. Они все еще помнили жар его ладони.

– Нет, Сами. Ничего он не сделал. Просто… история оказалась сложнее, чем я думала.

– История всегда сложная, – Самира открыла дверцу. – Особенно когда она еще не написана. Поехали домой. Надо совершить намаз. Нам обеим нужно немного тишины.

Мэри села в машину. Пока Самира выруливала со стоянки, Мэри смотрела в зеркало заднего вида. Там, в тени школьного здания, она заметила красный огонек сигареты. Джонни не уехал. Он стоял там, в тумане, один, прислонившись к своей окровавленно-черной машине, и смотрел им вслед.

Любовь в этом мире была приговором. И Мэри только что услышала первый удар судейского молот

***

Вечер в их маленькой квартире на окраине пах жареным луком и молитвенными ковриками. Мэри расстелила свой коврик в углу, но когда закрыла глаза, вместо священных слов перед ней возникли буквы, танцующие в учебнике Джонни.

Она вспомнила его рисунки. На полях тетради, которую он пытался спрятать, были не просто каракули. Там были острые, рваные линии – лица людей без глаз, мосты, уходящие в никуда, и странные, ломаные крылья.

«Ему не нужна история», – подумала Мэри, опускаясь на колени. – «Ему нужно, чтобы кто-то не побоялся его темноты».

Она склонилась в земном поклоне, и холодный пол обжег лоб. В ту минуту она молилась не только за родителей. Она молилась за волка, запертого в золотой клетке и грызущего собственные кости от одиночества.