Читать книгу Пепел на белом шёлке - - Страница 6

Понедельник в Сан-Франциско выдался болезненно ярким. Солнце, вынырнувшее из-за тумана, резало глаза, обнажая всю неприглядную правду города: трещины на асфальте, ржавчину на пожарных лестницах и усталость в лицах прохожих. В школе Ричмонд-Дистрикт пахло жареной едой из столовой, хлоркой и предчувствием шторма.

Мэри чувствовала себя так, словно с неё заживо сняли слой кожи. Каждый раз, когда в коридоре хлопала дверь шкафчика, она вздрагивала. Ей казалось, что на её плече, там, где Джонни оставил холод своего отчаяния, проступило несмываемое пятно.

Джонни не появился ни на первом уроке, ни на втором. Мэри сидела за партой, бездумно глядя на доску, и кожей ощущала пустоту на том месте, где обычно пульсировала его ярость.

– Ты сегодня сама не своя, – прошептала одноклассница, когда они столкнулись у автоматов с газировкой. – Вид такой, будто ты всю ночь вела переговоры с джиннами.

– Хуже, – буркнула Мэри, забирая банку колы. – С Блэкданом.

– О-о, сочувствую. Говорят, его вчера видели в «Адмирале», он чуть не разнес барную стойку из-за того, что кто-то косо на него посмотрел. Он невменяемый, Мэри. Будь осторожна.

Мэри ничего не ответила. Она знала, что «невменяемость» Джонни – это просто способ не кричать от боли.

В библиотеке в четыре часа дня было подозрительно тихо. Даже библиотекарша, мисс Грабб, пахнущая нафталином и старым чаем, куда-то исчезла. Мэри сидела за тем же столом в углу. Свет падал на полированную поверхность дерева, выхватывая пылинки, танцующие в воздухе.

Джонни вошел бесшумно. На этот раз он не грохотал ботинками. Он просто возник из теней между стеллажами, словно его соткал сам туман. На нем была серая толстовка, капюшон опущен. Лицо – бледное, почти прозрачное, глаза – две дыры, прожженные сигаретой в белом полотне.

Он сел напротив и молча положил на стол старую тетрадь в черном кожаном переплете. Она была обшарпана по краям и пахла табаком и чем-то очень старым, как чердаки заброшенных домов.

– Вот, – его голос был сухим, как осенний лист. – Ты просила. Не спрашивай, зачем я это принес. Наверное, просто хотел посмотреть, как ты будешь морщиться от отвращения.

Мэри медленно протянула руку. Её пальцы коснулись обложки, и она почувствовала легкую вибрацию, словно тетрадь была живым сердцем, вырванным из груди. Она открыла первую страницу.

Там не было букв. Там была тьма, облеченная в линии.

Это были рисунки, сделанные углем и тушью. Ломаные силуэты Сан-Франциско, где мост Золотые Ворота выглядел как хребет доисторического чудовища, впивающегося в небо. На следующей странице – человеческое лицо, наполовину скрытое тенью, где вместо одного глаза была черная воронка, затягивающая в себя пространство. Линии были нервными, злыми, они буквально прорезали бумагу насквозь.

– Джонни… – выдохнула она, не в силах оторвать взгляд. – Это… ты видишь мир таким?

– А ты видишь его в розовых соплях и нимбах? – он горько усмехнулся и вытащил из кармана мятую пачку жвачки. – Мир – это мясорубка, Мэри. Просто некоторые из нас уже внутри, а некоторые, вроде тебя, стоят в очереди и думают, что их пронесет.

Она перелистнула еще страницу и замерла. Дыхание перехватило.

На весь разворот была изображена девушка. Она стояла на фоне туманного берега океана. Её платок развевался на ветру, превращаясь в дым. Лица не было видно, но поза – гордая, прямая и бесконечно одинокая – была узнаваема до боли. Под рисунком была выведена всего одна фраза, рваными, почти нечитаемыми буквами: «Она молчит так громко, что у меня течет кровь из ушей».

Мэри подняла голову. Джонни смотрел на неё в упор. Его пальцы нервно теребили завязки толстовки. В библиотеке стало так тихо, что слышно было, как бьется муха о стекло где-то в конце зала.

– Почему я? – её голос был едва слышным шепотом.

Потому что ты не боишься смотреть на мои буквы, когда они превращаются в мусор, – Джонни подался вперед. Запах мяты и металла стал почти осязаемым. – И потому что, когда я рисовал это… я впервые за неделю не хотел разбить зеркало в ванной.

Он протянул руку, словно хотел коснуться её щеки, как она коснулась его у порога, но его пальцы замерли в нескольких сантиметрах. Он боялся. Этот парень, который не боялся ничего, дрожал перед прикосновением к ткани её хиджаба.

– Ты меня ненавидишь, Джонни? – спросила она, и её сердце билось так сильно, что, казалось, оно сейчас выскочит из груди прямо ему в ладони.

– Каждой клеткой своего гребаного тела, – ответил он, и в его глазах блеснуло что-то, что было гораздо страшнее ненависти. – Я ненавижу то, что ты делаешь со мной. Я ненавижу, что я помню вкус дождя на твоем пороге. Я ненавижу, что ты – единственная правда в этом фальшивом городе.

Он резко вырвал тетрадь из её рук и захлопнул её. Звук удара бумаги о дерево эхом разнесся по библиотеке.

– Давай заниматься, Умар. Четырнадцать штатов, Гражданская война, смерть и налоги. Давай вернемся к тому, что понятно. Потому что то, что происходит сейчас… я этого не вынесу.

Мэри открыла учебник, но буквы перед её глазами тоже начали плыть. Не так, как у него. У неё они расплывались от слез, которые она не имела права проливать.

– Хорошо, – сказала она, сглатывая ком. – Глава пятая. Реконструкция Юга.

– Реконструкция, – эхом отозвался он, глядя на её сцепленные пальцы. – Нельзя реконструировать то, что изначально было построено на песке, Мэри. Можно только разрушить до конца и надеяться, что из пепла что-то вырастет.

Они просидели так два часа. Он читал, спотыкаясь на каждом слове, а она исправляла его, её голос был мягким, как шелк, но внутри неё кричала буря. Она понимала: это не просто занятия. Это была операция на открытом сердце без наркоза. И оба они рисковали не дожить до финала.

Когда они выходили, Джонни остановил её у дверей.

– В пятницу будет вечеринка у Миллера, – бросил он, не глядя на неё. – Там будут все.

Ты же знаешь, я не хожу на такие вещи, Джонни.

– Приходи, – он обернулся, и на его лице на мгновение проступила та самая уязвимость, которую она видела ночью. – Просто приди. Мне нужно знать, что в той толпе дерьма есть хоть одно живое лицо. Пожалуйста.

Слово «пожалуйста» прозвучало из его уст как признание в любви. Или как смертный приговор.

Джонни долго не уходил. Он сидел, откинувшись на жесткую спинку библиотечного стула, и смотрел, как Мэри аккуратно, почти благоговейно, убирает его тетрадь с рисунками на край стола. В этом жесте было столько непрошеной нежности, что у него заныли зубы. Ему хотелось выхватить тетрадь, швырнуть её в мусорное ведро или рассмеяться ей в лицо, сказав, что всё это – глупая шутка. Но пальцы онемели, пригвожденные к столу её спокойствием.

– Знаешь, Умар, – он нарушил тишину, когда она уже потянулась за своей сумкой. Голос его стал сухим, с привкусом осени. – Ты ведь понимаешь, что спасать меня – это самая паршивая инвестиция в твоей жизни? Я – дефектная модель. У меня внутри что-то перегорело еще до того, как я научился завязывать шнурки.

Мэри остановилась. Она посмотрела на него через плечо. Свет лампы падал так, что её лицо казалось высеченным из слоновой кости, а синий шелк платка поглощал остатки дня.

– Мой отец говорил, что дефектные вещи часто оказываются самыми ценными, Джонни. – Она едва заметно улыбнулась, и в этой улыбке было больше горечи, чем сарказма. – Потому что в них виден труд того, кто пытался их починить. Или боль того, кто их сломал.

– Твой отец был философом или просто любил копаться в старье? – Джонни попытался вернуть себе привычный тон, но вышло жалко.

– Он был врачом, – коротко ответила она. Запах антисептика и старой кожи снова на мгновение заполнил её легкие. – Он знал, как выглядит смерть, и поэтому ценил каждую трещину в жизни.

Джонни отвел взгляд. Ему стало тошно от собственной мелочности. Он встал, и стул снова пронзительно заскрипел по паркету. Библиотека ответила ему глухим эхом.

Приходи в пятницу, Мэри, – повторил он, уже у самой двери. Он не обернулся, но она видела, как напряглись его плечи под серой тканью толстовки. – Даже если ты просто постоишь в углу и будешь осуждать нас всех своим праведным видом. Мне плевать. Просто… будь там.

Он ушел, оставив после себя шлейф мяты и холодного одиночества.

Весь путь до дома Мэри чувствовала, как в кармане куртки жжет записка с адресом Миллера, которую Джонни вложил в её ладонь в последний момент. Сан-Франциско погружался в вечернюю синеву. Огни на мосту Золотые Ворота зажигались один за другим, похожие на капли раскаленного золота, падающие в холодную воду залива.

Дома Самира уже накрывала на стол. Квартира пахла жареным тмином и свежим хлебом – запахи, которые должны были успокаивать, но сегодня они казались Мэри чужими.

– Ты сегодня долго, – Самира внимательно посмотрела на сестру, вытирая руки о передник. – Снова этот… Блэкдан?

– У него дислексия, Сами, – Мэри села за стол, не снимая платка. Пальцы мелко дрожали. – Он не может читать. Буквы для него – это просто шум. Ты представляешь, каково это – жить в мире, где всё вокруг кричит, а ты не можешь разобрать ни слова?

Самира замерла с тарелкой в руках. В её глазах промелькнула тень – та самая, что появлялась каждый раз, когда речь заходила о несправедливости мира.

– Это грустно, Руймеса. Но это не повод впускать его в нашу жизнь. У него есть родители, деньги, врачи. У нас – только мы. Ты ведь помнишь, что случилось в Окленде? Тебе плюнули на хиджаб только за то, что ты прошла мимо не той компании. А этот парень… он и есть та самая компания.

– Он не такой, – тихо сказала Мэри.

– Все они такие, пока им не станет скучно, – Самира поставила тарелку перед сестрой. Хлеб был теплым, но Мэри не могла проглотить ни куска. – Не пытайся лечить волка, который привык кусать. Он все равно отгрызет тебе руку, как только она станет ему не нужна.

Мэри молчала. Она думала о рисунках в черной тетради. О девушке, чей платок превращался в дым. Джонни не просто кусал мир – он пытался его зарисовать, чтобы тот перестал его пугать.