Читать книгу Страна потерянной души - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 7

В марте 1869 года, приехав в Михельрипш, я застал капитана Демидова, выезжающего из лагеря в сопровождении пятерых верховых солдат и пары вьючных. Увидев меня и Порфирича, капитан, сказал, что мы вместе с ними едем на рыбалку. На мои слабые возражения о служебных обязанностях он рассмеялся и сказал, что за пару дней в подразделениях ничего не случиться…

Вначале я думал, что мы поедем на берег моря, где азовские казаки с баркасов сетью ловят рыбу для продажи гарнизонам на побережье. Но проехав с версты три, и перейдя небольшой приток Псоу, мы повернули влево от реки и стали углубляться в горы. На мой удивленный вопрос, капитан ответил, что мы будем добывать рыбу в реке острогами, ночью, с помощью факелов. О такой ловле я впервые слышал.

Погода была солнечной. Путь пролегал по пересечённой местности, где густой лес чередовался с лесными полянами. Поляны были бывшими пашнями, заросшими прошлогодними побуревшими травами, внизу которых, пробивался изумрудный ковёр из весенних трав и цветов. Между лесом и полями отдельными участками встречались сады, заросшие колючими кустарниками, диким виноградом и плющом. Среди дикости запустения отдельными купами цвели груши и вишни. Трудолюбивые пчёлы гудели над цветами, распространяя их тонкий аромат.

Весенний серый лес, с ещё только-только молодой листвой и вечнозелёным подлеском из экзотических субтропических растений был наполнен пением птиц.

Проехав по лесу и живописным полянам, мимо заброшенных абазинских усадеб, мы ко второму часу дня достигли теснин реки Жеопсе. Не доезжая до скалистых участков ущелья, наш небольшой отряд, стал лагерем под раскидистым дубом, на левом берегу обмелевшей реки. Расседлав и стреножив коней, солдаты поставили две палатки, натаскали туда сухой прошлогодней травы для постелей и подготовили кострище. Затем четверо солдат отправились на скалы искать корневища сосны и собирать валежник. Игнат, солдат лет сорока, стал готовить остроги для рыбалки. Остроги представляли собой выкованные из железа пятизубые заострённые наконечники, с зазубринами вблизи остриёв. Остроги Игнат вставлял в четырёх аршинные деревянные рукоятки, вырубленные из орешника, произраставшего в изобилии по берегу реки. Затем, с помощью бечевы, острога и рукоятка туго обматывались вместе. Порфирич в сём деле принимал активное участие, предварительно расспросив по дороге у Игната об этом промысле.

Я спросил у Демидова, как они догадались о такой рыбалке. Капитан рассказал, что год назад, в это же время, он отправил на охоту нескольких солдат. Среди них был Игнат, родом из калужской деревни. Стоя биваком на этой речке, Игнат увидел в реке, в так называемых «ямах», много большой форели55. Сделав из ореховой палки копьё, изловчившись, он загарпунил пару рыб. Вернувшись в гарнизон, показал их Демидову. Также он рассказал, что до того, как его отдали в солдаты, он несколько раз участвовал в ночных охотах с острогой. В деревне они добывали рыбу с лодок, с помощью факелов. Ну а здесь, по его мнению, охоту с острогой можно было делать и с берега, так как река обмелела и рыба стояла косяками в глубоких небольших ямах, коими изобиловала река Жеопсе. Посмотрев на убитую простой заострённой палкой рыбу и зная о том, что такая рыбная охота практикуется в центральных губерниях, Демидов поехал с Игнатом, к ближайшему кузнецу. Кузнец выковал им несколько острог. Через несколько дней они отправились на эту охоту и набили достаточно рыбы для гарнизона…

В Мдзимте и Псоу Порфирич и солдаты гарнизонов ловили много форели56, но на крючковую снасть. Добываемая ими форель была не более фута весом, рыбы с пуд, как говорил капитан, нам не попадались. Возможно, из-за того, что ям на этих реках было мало, и они были всегда полноводны.

Для навыка, Демидов показал мне, как правильно пользоваться острогой. Он тихо подходил к водяному омуту, осторожно опускал в воду железную вилку, и, видя якобы рыбу, резко наносил удар, приговаривая – «Бей, Боря, в голову»! Игнат, учил этому же Порфирича. Вода в реке была почти прозрачной и очень холодной. Судя по всплескам в ямах, по теням в воде, рыбы в реке было много…

Близился вечер. Солдаты натаскали целую гору валежника. Большой медный котёл с ухой кипел над кострищем. Ещё засветло, капитану и Игнату удалось, загарпунить четырёх небольших рыб. Возле палаток лежала порядочная охапка сосновых сухих корней.

Оставив одного солдата на биваке, взяв с собою остроги, сосновые коренья и мешки, мы выдвинулись на охоту. Место охоты представляло собой скалистое ущелье, шириной до десяти сажень, местами сужающееся до пяти. Речка небольшим руслом петляла между галечниковыми наносами, на поворотах создавая ямы-омуты. Борта ущелья были из серых скал сотен футов высотой, на скальных полках рос смешанный лес.

Мне в напарники капитан определил Игната. Охота состояла в том, что один освещал воду, другой бил рыбу. Потом мы должны были меняться. Вначале меня как неопытного Игнат поставил с факелом, показав, как правильно его держать, освещая воду и как перемещаться с ним вдоль русла и ям.

Рыба могла от испуга «убегать» из одной ямы в другую по неглубоким протокам между ними. Один солдат должен был собирать рыбу в мешки и отвозить на коне в лагерь.

Ночь опустилась быстро. Мы зажгли факелы и цепочкой растянулись по реке. Вначале мне не очень импонировала роль факелоносца, и подчинение тихим командам Игната. Но по мере того, как я смотрел на то, как мой напарник ловко гарпунит рыбу и выкидывает её на берег, древний охотничий инстинкт во мне разгорелся. Через полчаса, после пары неудачных попыток, я уже сам наколол на острогу свою первую рыбу. Вытаскивая рыбу из воды, почувствовал её тяжесть и силу, а когда освещённое факельным светом серебристое с пятнами тело показалось из воды, я уже полностью вошёл в охотничий азарт…

Через час, все забыли о тишине рыбной охоты. До этого, мы осторожно подходили к спокойному зеркалу воды, и тихо подводили острогу к стоявшей в воде рыбе. Теперь же, как только в световом круге появлялся силуэт рыбы, мы, не мешкая, наносили удар, временами прыгая в воду, не ощущая холода воды. В азарте было много брызг, беготни и криков.

Это было какое-то охотничье помешательство, основанное на древнем инстинкте. Со стороны мы выглядели, словно африканские дикари с копьями на охоте. Наши тени в свете факелов, плясали на стенах каменных громад. Всё это фантасмагорическое зрелище дополнял вой и хохот десятков шакалов, сбежавшихся на запах крови, которую река уносила вниз по ущелью…

Примерно через два часа охоты, Демидов крикнул – «Всё, братцы, достаточно! Поохотились»!

Собрав в мешки рыбу, которую не успел перевезти на бивак солдат, мы подождали, когда прибудут вьючные. Загрузив коней, мы уже за полночь пришли в лагерь. Только здесь я почувствовал большую усталость. Сапоги были полны воды, ноги от беготни по речной гальке гудели. Думаю, и другие «рыбаки» были не менее меня уставшими. Войдя в палатку, и прикоснувшись к своей постели, я провалился в глубокий сон…

Проснувшись от духоты, стоявшей в нагретой от солнца палатке, я посмотрел на часы, было девять утра. С наружи раздавались голоса и смех солдат. Рядом на сухой траве, покрытой буркой, храпел Демидов. Выйдя из палатки, увидел Порфирича с Игнатом, они сидели на камнях перед большим куском парусины, на котором громоздились потрошённые рыбьи туши. Беря из стоявшего рядом мешка соль, они обильно натирали ею рыбу, и укладывали её в мешки. Двое солдат хлопотали у костра. В котле варилась уха, а на углях жарились куски рыбы, надетые на ореховые палочки, предварительно очищенные от коры. Остальные солдаты разделывали у реки рыбу. Часть рыб была с красной икрой, её так же солили и складывали в отдельные плетёные плоские корзины, обтянутые парусиной…

После того как проснулся капитан, мы пообедали. Более вкусной ухи из голов, икры и печени этих рыб я больше никогда не ел. Жареная рыба была превосходной.

Когда мы отдыхали после обеда, я спросил у Демидова, почему он прервал охоту? Капитан ответил, то, что мы добыли достаточно для гарнизона. Больше не нужно понапрасну истреблять рыбу. Месяц солдаты будут утолять плоть, после зимней пищи, состоявшей из сухарей, каши и солонины. Простую мелкую форель солдаты и так достаточно ловят в Псоу удочкой. В прошлом году они от жадности набили много рыбы. Часть её решили посушить на зиму. Но на сушке мухи ее испоганили. Ну а часть, так как её предварительно не присолили, просто испортилась. Теперь же, наученные опытом, половину рыбы они посолят, уложат в деревянные бочки, затем, предварительно отмочив, съедят. Остальную свежую, которую не посолили, съедят за пару дней. Также он сказал, что, когда вода в реке поднимется, большая форель из реки исчезнет. По мнению Демидова, рыба уходит в это время года в море, так как она там иногда попадается казакам в сети…

В эту охоту мы смогли загарпунить около семидесяти рыб, некоторые из них превышали пуд.

В этот же день, к ночи, мы с Порфиричем прибыли в Аибго. С собой мы привезли несколько рыбин. Часть мы отдали солдатам гарнизона, часть семье Берка…

С начала 1869 года на побережье стали прибывать первые переселенцы из Бессарабии. Они основали четыре поселения57. Вслед за молдаванскими переселенцами с территории Турции стали прибывать понтийские греки. Начальство расселяло их по правому берегу реки Мдзимты58.

По указанию батальонного доктора, патронаж над новыми поселениями в бассейнах Мдзимты и Псоу был возложен на меня, в помощь дали одного из фельдшеров батальона. В августе месяце, при лечении лихорадки у жителей деревни Весёлой, я почувствовал слабое недомогание, и уже на второй день после первых признаков, понял, что заразился. Приём хинина, хоть и приостанавливал болезнь, но не давал ей затихнуть. По причине обстоятельств (из-за жаркого лета лихорадкой заболела половина жителей и многие стали умирать), я не смог быстро покинуть заражённую деревню. Надеясь на чудодейственное действие хинина и других лекарств, я ещё больше запустил болезненные процессы. Через неделю, лихорадка окончательно подкосила меня. С большим трудом, при помощи Порфирича и старшины Гергиша, мне удалось попасть в ротный лазарет.

Надеясь на более возвышенное место гарнизона, я думал, что болезнь меня отпустит, но приступы лихорадки лишь усиливались, временами я впадал в беспамятство. Последнюю неделю я смутно воспринимал происходящее, помнил лишь, как в тумане, лица Порфирича и Берка, помнил длинные многочасовые переходы, где меня, беспомощного, завёрнутого в бурку, везли на коне, помнил смутные очертания гор и ущелий, как меня часто и чем-то поили…

Очнулся я в незнакомом месте, лёжа на бурке на берегу небольшого горного потока. Вокруг возвышались поросшие вековым лиственным лесом склоны гор. На прирусловой поляне были построены два шалаша из веток, возле них, разжигая костёр, суетился Порфирич. Рядом, на корточках, в шароварах, обхватив ноги руками, сидела Айя. На большом камне у реки Берк мастерил что-то из сучка дерева. Увидев, что я очнулся, Берк позвал Айю и Порфирича…

Я спросил у них – как мы здесь оказались? Порфирич рассказал, что, когда меня больного, привезли в гарнизон, увидев моё состояние, все думали, что я помру. Видя мои страдания, Берк попросил Алекси дозволить ему отвезти меня в горы, возможно, болезнь там отпустит меня. Алекси с ним согласился, дав ему в помощники Порфирича. По каким-то неведомым им причинам, Айя стала упрашивать отца взять её с собой. Берк был категорически против, но она с таким серьёзным видом и строгостью доказывала ему, что увяжется за ними, что ему пришлось уступить.

Приехав в Аибго, они как могли (помня, как я лечил Айю) стали лечить меня травами. Через несколько дней, приступы лихорадки стали ослабевать, но из-за ослабления организма, на меня напала еще какая-то другая напасть. Будучи знаком с симптомами этой второй болезни, Берк сказал, что она лечится у горцев лишь одним способом – водой. Как рассказал Порфирич, он сначала не понял, о какой воде говорит ему абазин, пока тот не объяснил, что эта вода считается у горцев лечебной, и они пользуются ею испокон веку для лечения многих болезней.

Мои спутники перевезли меня к подножию горы Аишхо59, в верховье реки Мдзимты. Здесь, у лечебного источника, они четыре дня поили меня его водой. Порфирич очень волновался, так как Берк запретил им с Айей пить эту воду. От этой воды мне становилось хуже. Но Берк сказал, что беспокоиться не о чем, эта вода убьёт мою болезнь. На пятый день они перевезли меня на наше сегодняшнее место, на реку Ачипсэ60 где был другой источник. Как сказал Берк – уже с живой водой, которая должна была восстановить мои силы, а верхний источник, по его словам, убил мою болезнь. Также, Порфирич рассказал, что, во время болезни я не мог самостоятельно есть, Берк ходил высоко в горы, где добывал горных куропаток, из этих птиц Айя варила для меня бульон, а из мяса делала кашицу, которой потом кормила меня.

Ожив в прямом смысле, я с искренностью стал благодарить своих спасителей…

На пятый день моего пребывания в долине реки Ачипсэ, я уже имел достаточно сил, чтобы совершать непродолжительные прогулки…

Вечером, у костра, Берк рассказал о месте, где мы находились. Здесь когда-то был абазинский аул Рыхъ-Айя61, до него место просто называлось Рыхъ. Невдалеке находился аул предков Берка. Матери его деда, которая была на сносях, при переезде с мужем и его крестьянами, пришлось рожать в этом месте, так как время её пришло. Наступала ночь. Разложив костры, ожидали рождения ребёнка. Когда послышался первый крик новорождённого, ночное небо прояснилось от облаков, появилась большая луна, до того большая и яркая, что вся горная долина осветилась ярким лунным светом, стало светло, словно это был день, на деревьях была видна листва.

Турок мулла, живший среди горцев уже не первый год, в экстазе упал на колени, простёр руки к ночному небу и стал кричать, что это – Айя. Когда абазины, поражённые увиденным, стали спрашивать муллу, почему он так кричит, он показал им на яркий диск луны, развёл руками по освещённой горной долине, указал на роженицу, сказал, что у той девочка и сказал, что это Айя. Турок настаивал, что новорожденную необходимо назвать Айя – именем, которое переводится как «Лунный свет». Прадеду Берка понравилось это имя, так как оно было созвучно с самоназванием айбуга и родом Аегба, и он назвал свою дочь Айя. Со временем на этом месте возник небольшой аул Рыхъ-Айя. В честь своей прародительницы, Берк назвал свою дочь Айя…

Совсем выздоровев, я со своими спасителями вернулся в расположение роты. Алекси был поражён моим бодрым состоянием, так как он уже не чаял увидеть меня живым.