Читать книгу Хроники семейных катаклизмов - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 10

Алевтина

Подмосковный колхоз, конец 1980х.

Разместившись в колхозе, в маленькой комнатенке под крышей арендуемой двухэтажной пристройки, весь следующий месяц я упрямо искала выход из безвыходной ситуации, с каждым днем всё сильнее сгибаясь под неподъёмной тяжестью моей безрадостной жизни.

Сколько нужно времени, чтобы молодая, в прошлом красивая женщина превратилась в неухоженную уставшую тетку, под гнётом недосыпа и тяжелого физического труда? Под гнётом постоянных переживаний и волнений? Под гнётом нескончаемых проблем, падающих на голову, как из рога изобилия? Под гнётом нищеты и острого чувства беспомощности и безысходности?

Как оказалось, времени на это сомнительное преображение нужно совсем немного.

А с наступлением холодов, когда Михалыч все чаще начал согреваться самогоном, я поняла, почему деревенские жители быстро спиваются. От этой нелегкой, совершенно безрадостной и беспросветной жизни, в окружении разрухи и уныния, не то, что сопьёшься, иногда хотелось наложить на себя руки. Или присоединиться к Михалычу и заглушить свою безысходность крепким алкоголем. Каким-то невероятным усилием воли я тогда удержалась от падения в эту бездну, из которой нет спасения и выхода. Наверное, ещё и потому, что часто вспоминала в те дни покойную Светлану Григорьевну, маленькую несгибаемую старушку, которую уважали не только кавказские волкодавы, но и большие начальники в высоких кабинетах. Она доверила мне питомник и своих собак. Она научила меня быть сильной и идти до конца.

Разве могла я её разочаровать? Разве имела я право сдаться?

Однако, отчаяние накатило снова, когда в один из ноябрьских дней, от председателя колхоза пришло повторное уведомление о необходимости до конца декабря освободить аварийный ангар и административную пристройку, из-за опасности их обрушения. Выторгованная Романом Ланевским отсрочка по оплате аренды за питомник (благодаря бартеру с арматурой) подходила к концу, и позволить питомнику остаться в колхозе на всю зиму председатель, явно, не планировал. Он повторно письменно (и очень настойчиво) предупреждал меня, что арендуемые здания — ветхие, и администрация колхоза не желает нести ответственность, если зимой под тяжестью снега и наледи прогнившие крыши упадут нам на головы.

Ненастная осень давно вступила в свои права, и на улице было уже ощутимо холодно. А накануне зимы с собаками и инвентарём деваться мне было совершенно некуда. От усталости и безысходности у меня опускались руки и уже не было никаких сил бороться. Я чувствовала себя сломленным и беспомощным существом, выброшенным в мороз на улицу. Вторую ночь я не спала и уже шаталась от бессилия и презрения к себе, потому что завтра утром собиралась звонить Селивёрстову, чтобы обсудить его сомнительное предложение и договориться, какие выгоды я получу от брака с ним.

Мои нерадостные планы в отношении Селивёрстова внезапно изменил утренний телефонный разговор с Гавриловной. Я позвонила подруге в поисках совета и моральной поддержки, но вместо этого получила оглушительные новости, заставившие меня очнуться. У Сонечки в школе случилось ЧП, одну из её одноклассниц изнасиловал отчим… Услышав это, я зажала рукой рот, чтобы не разрыдаться от ужаса и начинающегося нервного срыва.

Гавриловна тысячу раз права — я дура! Я идиотка! Я — отвратительная мать, у которой красавица-дочь растёт, как сорная трава у дороги, никому не нужным ребёнком, без родительского присмотра. Потому, что её безумная мать занята спасением собак, и совсем не думает о своей маленькой девочке. Более того, сейчас эта ненормальная мать на полном серьёзе собирается впустить в семью постороннего, по сути, совершенно незнакомого мужчину, даже не посоветовавшись со своим несчастным ребёнком.

И ладно бы я любила Селивёрстова и действительно хотела бы создать с ним семью. Нет, я ненормальная, любила моих собак, и была готова идти ради них на любые жертвы! А сегодня я на полном серьёзе собиралась пожертвовать ради собак ещё и моим ребёнком!

И только сейчас до меня дошёл смысл слов Гавриловны, которая однажды сказала, что если я всё равно готова жертвовать собой, то делать это следует без ущерба для себя и Сони. Только сейчас я осознала, какая же я идиотка, если всерьёз собралась довериться постороннему человеку сама, и доверить ему свою маленькую девочку. А если и Селивёрстов окажется тираном, извращенцем или насильником? А если он алкоголик или псих? Мало ли в нашей стране несчастных женщин, которых мужья бьют и унижают? Какое отношение ко мне (и моей дочери) будет у этого человека, если он с первых минут понимает, что покупает меня? Не исключено, что он будет относиться к нам с Соней, как к вещам!

Я, действительно, сошла с ума, если всерьёз собралась ему звонить!

Если я прямо попрошу о помощи Виктора, он обязательно поможет, и мне не придется ничем жертвовать, кроме собственной гордости, (от которой, итак, мало что осталось, раз я собралась продаться постороннему мужику!). Но главное, что и мои собаки, и моя дочь под покровительством Беркутова будут в полной безопасности. Да и меня саму бывший муж никогда не обидит.

Тогда, почему я такая упрямая дура?

«Алька, звони своему Беркутову!», — слова Гавриловны, сказанные уже неоднократно на протяжении последних лет, именно в тот день засели занозой в моей голове, на время вытеснив из неё даже текущие проблемы питомника.

Тогда, впервые за последние годы, я нашла в себе силы признаться, что готова позволить Виктору вернуться в мою жизнь. В любом статусе.

«Ну и что, что теперь он женат!» — с вызовом самой себе думала я, отчетливо понимая, что готова стать даже его любовницей (если ему это ещё нужно). — «Если Беркутов желает меня получить, значит он меня получит! Он получит! А не какой-то чужой мужик, шантажирующий меня арендой в колхозе!»

Это была первая трещина в моей броне. Вспышка-осознание собственной многолетней глупости! Внезапное прозрение, заставившее меня остановиться и прекратить затянувшийся бестолковый бег по кругу. Остановиться, осмотреться и начать думать. Думать головой, а не эмоциями обиженной в прошлом женщины. Пять лет прошло, сколько можно жалеть себя и продолжать пестовать своё идиотское упрямство?

***

— Мамочка, бабушка Вера прислала нам с тобой приглашение на свой юбилей в следующую субботу, — радостно сообщила мне Сонечка, когда я, спустя два дня, снова позвонила Гавриловне, чтобы узнать, как у них дела.

Моя бывшая свекровь, Вера Александровна Беркутова, была по истине уникальной женщиной, умудрившейся совместить в себе образ светской дамы и достойной представительницы богемы, являясь одновременно строгим профессором филологии, а также, авторитетным литературным и театральным критиком, мнение которого ценно и значимо. Поэтому, и окружение у моей свекрови было соответствующее. Она была настоящим украшением старой советской интеллигенции, но, при этом, сумела остаться прекрасным добрым человеком. В отличие от моей собственной матери, пять лет назад Вера Александровна была шокирована и возмущена поступком своего любимого сына, и ей даже в голову не пришло скрывать своё отношение к ситуации или как-то оправдывать моего бывшего мужа. Она долго не могла простить Виктору наш развод и прижитого на стороне ребёнка.

С бывшей свекровью у нас сохранились очень теплые и дружеские отношения. Она каждый год настойчиво приглашала меня на свой день рождения, но я твердо отказывалась, честно объясняя ей, что мне будет неловко в компании Виктора и его младшей дочери (а позже, ещё и его новой жены). Последнюю причину я, разумеется, не озвучивала, но Вера Беркутова и сама была весьма умной и тактичной женщиной. Она лишь тяжело вздыхала, но никогда не настаивала.

— Вера Александровна, поймите меня правильно…

— Понимаю, девочка моя дорогая, — вздыхала бывшая свекровь. — Понимаю, милая. Я сама не могу простить ему его опрометчивого юношеского беспутства. Но если передумаешь, знай, Алечка, я всегда буду счастлива тебя видеть.

В других обстоятельствах я была бы рада столь удачному стечению обстоятельств, поскольку для встречи с Виктором приглашение на юбилей к его матери было весьма кстати. И в другой ситуации я бы немедленно приняла это приглашение, особенно сейчас, когда задвинула подальше свои обиды и гордость, и решила бороться за своё будущее, (а также, за будущее моей дочери и моего питомника).

Но только теперь всё изменилось. Точнее, изменилась я, причём не в самую лучшую сторону. Во мне внезапно проснулась женщина, которая возмущенно запротестовала, заявив, что я не имею права выходить в свет прямиком из колхозного питомника. В тот момент лишь мельком кинув взгляд на собственные руки, я внезапно вспомнила, как отвратительно и замурзано сейчас выгляжу (причём, я вся, а не только мои неухоженные руки). Я никогда не смогу появиться в приличном обществе, особенно в обществе бывших родственников (и нынешних доброжелателей) в таком непрезентабельном виде. Я никогда не позволю себе появиться на глаза Беркутову потрёпанным и неопрятным чучелом (тем более, на радость ухоженной Нинель). А на приведение себя в порядок (и достойный наряд) у меня просто не было сейчас средств.

С другой стороны, я отчётливо понимала, что не имею права упускать такой шикарный шанс, как предстоящий юбилей свекрови, весьма удобный для встречи с Виктором на предмет моей просьбы о помощи.

— Не знаю, детка …., — начала было я, но Соня меня перебила.

— Папа просил передать, что будет очень тебя ждать! У него к тебе важный разговор…

В те времена у людей не было персональных мобильных телефонов в каждом кармане, поэтому они назначали друг другу встречи для важных разговоров. И меня совсем не удивил тот факт, что Виктор передал просьбу через нашу дочь. Более того, я была благодарна, что он не приехал поговорить лично, потому что я не готова была появляться перед мужем (пусть и бывшем) в таком ужасном виде, как сейчас.

— Папа так сказал? Ты уверена? — спросила я у дочери предательски дрогнувшим голосом.

Это что? Очередная трещина в моей броне? Или мне просто потребовалось время длиною в пять лет, чтобы окончательно повзрослеть и перестать муссировать старые обиды? Или же я просто смирилась с тем, что случилось с моей семьёй и поняла, что жизнь гораздо многограннее и сложнее моих обид и разочарований?

Нет, все было гораздо проще и прозаичнее. Просто я нашла в себе силы признать, что не справляюсь сама, без Беркутова. Мне отчаянно была необходима его помощь. А раз так, значит наш важный разговор должен состояться.

— Соня, скажи, а Нинель тоже будет на юбилее твоей бабушки? — осторожно уточнила я у дочери.

— Нинель? — кажется, Соня была по-настоящему удивлена моим вопросом. — Нет, конечно! Это же бабушкин праздник! А бабуля её терпеть не может!

— А твой отец разве не против такого отношения Веры Александровны к Нинель? — не удержалась я от очередного бестактного вопроса, понимая, что поступаю неправильно, вмешивая ребёнка во взрослые дела.

— Мама, — неожиданно ехидно усмехнулась в трубку моя как-то незаметно повзрослевшая дочь. — Отец не может терпеть Нинель ещё сильнее, чем бабушка Вера. И знаешь, что мама, — добавила Соня, — по-моему, он всё ещё очень любит тебя. Прошу тебя, давай пойдём на бабушкин юбилей, и вы просто поговорите! Кстати, подарок от нас с тобой мы с папой уже купили!

Маленькая моя, когда же ты успела вырасти?

— Настя, — все же спросила я в тот день Гавриловну, — скажи, у тебя есть деньги взаймы? Мне много надо…

С деньгами тогда у всех были проблемы, но не спросить я не могла.

Раз Беркутов просил нашу дочь передать, что он будет ждать меня и хочет поговорить о чём-то важном, значит мне было жизненно необходимо привести себя в порядок! В чём бы не заключался смысл планируемого им «важного разговора» я должна быть во всеоружии и выглядеть, как королева!

— Есть, конечно, — понимающе хмыкнула Гавриловна. — Андрюшке на свадьбу откладываю. Приезжай, бери, сколько нужно.

Андрею Ланевскому, единственному сыну моих друзей, в ту пору было лишь семнадцать лет, и он как раз оканчивал школу. Жениться пока (по моим сведениям) в ближайшие годы этот смышлёный парень не собирался, поэтому была надежда, что до его свадьбы я успею с ними рассчитаться.

Долгое время я не подозревала, что в тот день Гавриловна меня обманула, так и не признавшись, что деньги на «красивые платья» предусмотрительно и заранее передал для меня и Сонечки Виктор Беркутов, лично и предельно честно объяснив моей близкой подруге с какой целью он это делает.

«Я обязательно должен вернуть её. Помогите мне, Настя, прошу вас…»

Лишь спустя год, когда я попытаюсь вернуть ей долг, Гавриловна признается мне в том, что отдала мне тогда не свои деньги, а деньги Беркутова, которые именно для этих целей принёс ей Виктор.

«Ты бы тогда опять на дыбы встала и гордость свою дурацкую включила. А он ведь понимал, что ты абы как на людях не покажешься. А для того, чтобы красоту навести — деньги нужны. Боялся, что у него не возьмёшь, вот меня и попросил передать…».

Виктор Беркутов слишком хорошо меня знал, и всё заранее предусмотрел, и обо всём позаботился. Но тогда я об этом даже не подозревала.

В тот день, получив заверения подруги в том, что деньги на «красоту» она мне с радостью одолжит, я, неожиданно для себя вдруг ощутила нестерпимое желание привести себя в порядок и вновь почувствовать себя ухоженной, молодой и красивой женщиной, уверенной в себе и желанной.

«Папа просил передать, что будет очень тебя ждать». Эти слова Сонечки не выходили из головы весь день, и часть ночи, пока я металась в размышлениях и сомнениях, на время забыв о проблемах питомника и думая лишь о нём (точнее, о нас).

Тогда мне казалось, что я ещё сомневаюсь, и что всё ещё не приняла окончательного решения. Но на самом деле эти слова бывшего мужа, переданные им через нашего ребенка, всё-таки пробили очередную, глубокую трещину в моей броне.

Окончательно же моя многолетняя броня лопнула (с громким яростным треском и вдребезги!) уже на следующий день, в связи с неожиданным визитом в наш колхоз красавицы Нинель.