Читать книгу Хроники семейных катаклизмов - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 5

Алевтина

Начало 1980х.

Следующим ударом судьбы, который не заставил себя долго ждать, стала реакция на мой развод со стороны моей матери.

— Не смей разводиться, слышишь! — не помня себя от ярости и не желая разбираться в причинах моего решения, кричала она, не собираясь слушать никаких аргументов против своего, единственно верного (на ее взгляд) мнения. — Ты позоришь себя! Ты позоришь меня! Да как ты смеешь перечить?

— Мама, он изменил мне…

— Ну и что такого? Этот факт вообще не обязательно афишировать…

— А ребёнок?

— Удочерила и дело с концом! Через год никто и не вспомнит, что раньше её в вашем доме не было, если ты не будешь скулить на всех углах о том, какая ты бедная-разнесчастная, обманутая жена.

— Мама, но он, действительно, обманул меня…

— Алевтина, он — мужчина! — рявкнула мать, так, словно факт половой принадлежности Беркутова полностью оправдывал его измену. — Молодой, обеспеченный и высокопоставленный мужчина! Все чиновники изменяют женам! Слышишь? Все без исключения! И это вовсе не повод бежать разводиться! Просто, умные жены умело закрывают на это глаза. Ты одна — идеалистка и мечтательница! Поэтому, сама виновата! Задушила мужика своей образцовостью и безукоризненностью! Вот он и нашёл, кого попроще, чтобы отдохнуть от тебя. Чего ты от него хочешь?

Слышать подобные идиотские оправдания моему мужу из уст женщины, которая меня воспитала, было, слабо говоря, странно. Мать всю жизнь требовала от меня именно образцовости поведения и безукоризненности манер. Твердила мне про достоинство и внешние приличия. Настаивала на абсолютной важности общественного мнения. Ревностно заботилась о том впечатлении, которое я произвожу в каждую минуту своей жизни, любым своим действием, словом или поступком. Теперь, та же самая женщина, стремительно «переобувшись» в отношении своей жизненной философии, втолковывала мне совершенно обратное. Или её требования относительно достоинства, безупречности и образцовости распространяются исключительно на женщин? Тогда в чём смысл семьи? С какой стати я должна быть идеальной рядом с нечистоплотным и непорядочным человеком, который меня оскорбляет своими изменами? Зачем тогда он мне вообще нужен? Для того, чтобы убеждать меня в том, что это я сама виновата в его изменах?

— Я уже ничего от него не хочу, мама. Я с ним развожусь, — неожиданно даже для себя вдруг твердо произнесла я, уже понимая, что мать никогда не простит мне этого демонстративного демарша.

— Идиотка, где ты ещё найдешь такого мужа, как Беркутов? Кому ты нужна под тридцатник и с довеском? — снова взвилась мать, но сама понимая, что перешла границы и очень серьёзно перегибает, вдруг сбавила тон и попыталась меня уговаривать. — Алечка, милая моя девочка, пойми, это жизнь. Она разная. Не всегда приятная, часто совсем наоборот. Витя ошибся, но ты сама сказала, что он не хочет развода. Он не хочет тебя отпускать. Вот и не руби с плеча. Не надо торопиться. Перемелется всё — мука будет. Подумаешь, ребёнок! Что же, теперь из-за этого ребёнка мужа бросать? Отказаться от положения в обществе? А о Сонечке ты подумала? А о себе? Одумайся, Аля. Ну, будь ты умнее и хитрее…

— Мама, я не могу, — всхлипнула я потому, что всё ещё была свежа глубокая рана на сердце и мне остро хотелось простой человеческой поддержки, а не упрёков и нотаций, тем более, произнесенных таким командирским тоном. Хотелось поплакать на груди у близкого человека, хотелось выговориться, выплеснуть всю боль и страх, и знать, что меня просто поддержат, просто обнимут, просто выслушают. Мне отчаянно необходимо было знать, что меня просто любят…

— Ну и дура! — вместо поддержки рявкнула разъярённая мать, традиционно не переносящая дерзости и неподчинения ее приказам. — Иди, разводись, только потом не ной, что такой мужик достанется кому-то более умному. Изменили ей, видите ли! Да всем изменяют! Взрослая уже, пора бы понимать очевидные вещи, и не делать из мухи слона, рискуя своим материальным положением и стабильностью.

Моя мама всегда была сложным человеком, резким, упрямым, не терпящим возражений. В её картине мира было лишь её мнение и неправильное. Партийный номенклатурный работник, пусть и не слишком высокопоставленный, но зато с большими связями и возможностями, которыми моя маменька очень гордилась и всегда подчеркивала свои обширные и значимые знакомства. Она искренне считала, что обе её дочери (я и моя младшая сестра Ангелина) должны являть собой идеал советской женщины, дополняя и украшая её собственный безупречный образ. Пустая внешняя картинка наигранной идеальности, под которой скрывались многочисленные личные проблемы и комплексы, обманутые ожидания и разочарования несчастной одинокой женщины, которые моя мать пыталась компенсировать своими успехами на службе и своими идеальными детьми. В принципе, всю свою жизнь я была именно такой, какой она хотела меня видеть, идеальной и безупречной «хорошей» девочкой. «Отличница, спортсменка, комсомолка и просто красавица», а также, послушная умница, медалистка, помощница и мамина гордость. И маменька изволила быть благосклонной и всячески одобряла меня, ровно до тех пор, пока я соответствовала её ожиданиям и безропотно следовала её наставлениям. Я была идеальной и демонстративно любимой дочерью лишь до момента своего развода с Беркутовым, точнее, до тех пор, пока не посмела ослушаться эту несчастную, в общем-то женщину, которая возомнила себя истиной в последней инстанции лишь потому, что ей в прошлом неплохо удавалась её карьера.

Наверное, с житейской точки зрения и мою маму можно было понять. И даже оправдать её жестокость и агрессию в мой адрес заботой обо мне, или страхом за моё будущее (вряд ли она беспокоилась о Сонечке, ведь даже после развода Виктор не перестал быть её отцом). Мама беспокоилась лишь обо мне (по её словам). По факту же мама переживала, что я упустила выгодного мужа, по причине собственной непроходимости глупости (потому, что мама не сочла измену Виктора достаточным основанием для развода). В её картине мира Виктор Беркутов был успешным и богатым человеком, высокопоставленным чиновником, то есть, завидной партией, а значит, мужчиной, которому многое можно простить. Следовательно, я была просто обязана быть по-житейски мудрой и закрывать глаза на некоторые его шалости (потому, что с маминой точки зрения, он того стоил). А если закрывать глаза не получается, значит, следуя той же житейской мудрости (и маминым советам), было необходимо лицемерно объяснить проштрафившемуся мужу, насколько сильно он огорчил свою благоверную супругу. Доходчиво объяснить, чтобы проникся! А потом воспользоваться чувством его вины (пока оно не остыло) и предоставить ему возможность долго и тщательно заглаживать эту вину дорогими подарками (лучше всего измеряемыми в ювелирных пробах и каратах).

Наверное, мама была права. И даже, если она была не права, то, определенно, хотела для меня как лучше. Но проблема была в том, что я, реально, была тогда «хорошей» правильной девочкой, образцовой идеалисткой, влюбленной в собственного мужа, несмотря на восемь лет брака. А ещё у меня были стойкие принципы, и самоуважение, и чувство собственного достоинства, которые претили мне опускаться до таких низов, как продавать неверному мужчине право называть меня своей женой. Потому, что это было мерзко, пошло и низко, (хотя наверняка, выгодно).

В тот день у нас с мамой не получилось понять друг друга. Она искренне считала, что я сошла с ума, добровольно отпуская Беркутова. Она настаивала, чтобы я одумалась. А я не хотела её лицемерных, эгоистичных и циничных советов, как поэффективнее «наказать» загулявшего мужа, и получить побольше выгоды от его измены. Тогда мне очень хотелось лишь одного, чтобы мама меня пожалела. Прижала, как в детстве, к своей груди и долго гладила по голове, утешая, и обещая, что всё обязательно будет хорошо. Я хотела материнской любви, человеческой поддержки и сострадания. Но именно тогда, неожиданно и болезненно для себя, я вдруг поняла, что человек не может дать мне того, чего у него попросту нет (поэтому и ждать от него этого глупо).

Она так долго, отчаянно и показательно гордилась моим удачным браком, что восприняла моё решение о разводе как личное оскорбление (вероятно, обоснованно опасаясь выглядеть смешно и нелепо перед своими заклятыми подругами, которым она многие годы хвасталась моим мужем, моим браком и моим завидным семейным положением).

— Учти, Алевтина! Если ты разведёшься с Беркутовым, ты мне больше не дочь! Видеть тебя не хочу!

— Хорошо, мама, как скажешь ….

В тот момент моя мать ещё не осознала, что моя последняя фраза в нашем разговоре не означала моего согласия вернуться к мужу, а была (с моей стороны) лишь признанием нерадостного факта того, что больше у меня нет матери, потому что она так легко сегодня от меня отказалась.

В тот день мне показалось, что жизнь преподнесла мне свой второй жестокий урок, о том, что, оказывается, даже самые близкие, те, кто уверяют в безусловной любви, легко могут отказаться от своих слов, едва ты посмеешь не оправдать их ожиданий. И что любовь, в понимании некоторых людей, не имеет ничего общего с любовью в твоём собственном понимании. Оказывается, так тоже бывает, что родная мать вычёркивает тебя из своей жизни лишь потому, что ты посмела возражать и не оправдала её ожиданий.

В тот день мне даже показалось, что я стала взрослее, что стала иначе смотреть на многие вещи, сняла розовые очки и перестала по-детски идеализировать свою мать. Я вдруг отчётливо поняла, что она сама знает, что не права. И вся драма ситуации заключалась лишь в том, что мы с ней обе понимали, что моя мать никогда не произнесет слов извинений, не признается в том, что совершила ошибку, что была груба и несправедлива ко мне. В том день «хорошая девочка» Аля неожиданно для себя осознала, что часто самые близкие люди ранят друг друга, делая больно совершенно намерено. И что в последующем собственное упрямство не позволяет им признать ошибку и извиниться. Что потом они долгие годы обижаются друг на друга, вспоминают друг другу всякую ерунду, возводя несущественную проблему в абсолют. И сознаются в том, что были неправы, лишь тогда, когда становиться слишком поздно потому, что мертвым уже не нужны ни признания, ни извинения, ни прощение. Всё это необходимо живым, и то, не всем.

Спустя всего несколько лет, стоя на могиле матери, я так и не смогла ответить себе на вопрос, почему она меня так и не поняла, и не простила. И почему до последних своих дней она брезгливо поджимала губы и отворачивалась во время моих недолгих визитов, принимая мою материальную помощь (по её содержанию, оплате услуг няни и медсестры и покупке лекарств) так, словно делала мне великое одолжение? Может быть потому, что не у всего в жизни есть логичное и рациональное объяснение? Не все истории заканчиваются хэппи-эндом. Не все мамы мудры, великодушны и терпеливы к своим детям. А факт близкого родства не накладывает на людей безусловную обязанность любить друг друга. Не все люди способны найти общий язык. А жизнь настолько многогранна, непредсказуема и сложна, что мать и дочь могут годами не разговаривать друг с другом, и при этом не испытывать моральных терзаний. И так тоже бывает…

Однако, лишь годы спустя я пойму, что мой урок тогда был в другом: моя мама была кривым зеркалом меня самой. Такая же несчастная и сломленная женщина, не понимающая, что творит, и своими руками разрушающая свою жизнь (и жизнь своих близких). Мама вела себя по отношению ко мне точно также, как я сама повела себя по отношению к мужу, легко отказавшись от мужчины (которого по-настоящему любила) лишь потому, что он посмел совершить ошибку, которую я не была готова ему простить. Беркутов не оправдал мои ожидания от нашего брака (как я сама не оправдала надежд своей матери), поэтому я мгновенно забыла всё хорошее, что нас когда-то связывало, и просто вычеркнула его из своей жизни.

В тот день я покидала дом моей матери, и с ужасом осознавала, что осталась совершенно одна (не считая маленькой дочери). Я, которая совсем недавно была уверена в том, что у меня любящая семья и всесторонняя поддержка близких людей, столкнулась вдруг с суровой правдой жизни, преданная мужем и матерью. И, наверное, именно это острое осознание собственного одиночества в тяжелый период моей жизни, в итоге, и подорвало моё здоровье, продолжив череду моих персональных жизненных катаклизмов.