Читать книгу Хроники семейных катаклизмов - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 9

Алевтина

Москва, конец 1980х

— Алевтина Егоровна, в стране кризис! Ваше подразделение расформировывают, питомник закрывают, штат сокращают. Что делать со служебными собаками, пока не решили. До конца текущего года финансирование вам существенно урезают, со следующего года сократят до минимума, в перспективе прекратят полностью. И ещё, вот предписание. Вам необходимо в течение месяца освободить все здания и территории, занятые питомником и учебным полигоном. Эти земли нужны властям для других целей. Через месяц здесь будут бульдозеры, так что поторопитесь…

***

— Алевтина Егоровна, принято решение усыплять собак….

— То есть, как усыплять? Вы с ума сошли? Это же преступление! Убийство…

— Не преувеличивайте, Алевтина Егоровна. Это всего лишь собаки. Мне тоже их жаль, но у государства нет денег на их содержание…

— Да вы хоть представляете сколько сил и времени нужно вложить, чтобы вырастить хоть одну такую собаку?

— К сожалению, я ничем не могу вам помочь. Разве, что убедить наше руководство не усыплять тех псов, которых готовы забрать. Найдите им хозяев и раздайте в добрые руки. Либо оставьте всё, как есть. Решать вам ….

— Как вы собираетесь расследовать преступления и обеспечивать безопасность без помощи служебных собак? Да вы там все с ума посходили…

Однако крики, упреки, слезы и угрозы были бесполезны. Государство решило сократить расходы, закрыв спецподразделение служебных собак, воспитываемых и дрессируемых для целей московской милиции. Многие государственные ведомства в те непростые времена испытывали нехватку финансирования, закрывались или расформировывались. Людей сокращали и отправляли «на улицу», что уж говорить о служебных собаках?

Девяностые были уже на пороге. Привычный мир стремительно рушился, и наша страна уже находилась на пути к развалу, стремительно катясь в бездну кардинальных перемен и погребая под руинами старой, привычной и устроенной жизни, всех тех, кто не успел сам о себе позаботиться. Служебные собаки моего питомника не могли позаботится о себе сами. Поэтому, их судьбой пришлось заниматься мне.

Несколько лет после развода с Беркутовым пролетели одним днем, который я провела словно в тумане, мало отдавая себе отчёт в том, что вокруг меня происходит. Наверное, это была какая-то защитная реакция мозга, чтобы не сойти с ума.

Сонечка ходила в школу, очень хорошо училась и была поистине уникальным ребёнком, не доставлявшем мне никаких проблем и хлопот.

Я работала, отдавая всю себя моим четвероногим подопечным в кинологическом подразделении московской милиции. Помимо руководства питомником, я умудрилась получить дополнительное образование, и теперь была ещё и дипломированным инструктором по дрессировке служебных собак.

Кошмарные новости о планируемом закрытии питомника и грядущем усыплении собак, которым я не найду новых хозяев, заставили меня выйти из эмоционального анабиоза последних лет и начать действовать.

За месяц я, кажется, совершила невозможное, пристроив большую часть псов. Основную массу моих питомцев забрали себе ребята из московских аэропортов потому, что у воздушных гаваней, в отличие от большинства остальных структур, были средства на содержание собак. По этому же принципу, часть собак удалось пристроить на железнодорожные вокзалы (в том числе, и в других городах).

Многих разобрали домой мои коллеги-сослуживцы, в том числе, пенсионеры (бывшие поводыри служебных собак). Равнодушных не осталось, и многие сотрудники милиции подключились к проблеме, пристраивая животных по друзьям-знакомым. Я впервые порадовалась, что Светлана Григорьевна не дожила до этого мракобесия. Представляю, что бы она устроила в кабинетах высокого начальства, получив предписание на усыпление обитателей своего питомника.

Тех, кого в добрые руки пристроить не удалось, мы с Михалычем (нашим сторожем и моим добровольным помощником) перевезли в ближайший колхоз, где Михалыч взял в аренду небольшую, огороженную забором территорию. На этой территории стоял просторный пустующий ангар и небольшое, довольно ветхое двухэтажное административное здание, вплотную пристроенное к ангару. Была там ещё крошечная бытовка с печкой-буржуйкой.

— Ну, просто царские хоромы, — шутил Михалыч, занимая бытовку и радуясь наличию печки.

Собачьи вольеры разместили в просторном ангаре. Административную пристройку заняла я, перевезя туда архив питомника и выделив себе небольшую спальню-кабинет под самой крышей.

Всё здесь в колхозе было очень ветхим, но зато аренда была подъемной, и здесь ещё можно было гораздо дешевле накормить животных, которым, итак, существенно урезали необходимый мясной рацион, переведя их на каши и супы.

Я была вымотана морально и физически настолько, что даже не заметила, как стала бывать в колхозе гораздо чаще, чем в Москве. И сама постепенно стала превращаться в колхозницу (как внешне, так и по самоощущениям).

Кое-как мы протянули год.

А к середине следующей осени одновременно случились две неприятные вещи.

Во-первых, стало катастрофически не хватать даже тех бюджетных средств, которые государство пока выделяло на наш питомник. Цены росли ежедневно, поэтому содержание собак даже в колхозе, было мне уже не по карману.

Тогда мне пришлось расчехлять собственные сбережения и даже брать на содержание питомника из тех денег, которые Виктор регулярно выделял для Сонечки. Но мне все равно не хватало.

Именно в тот ужасный период я прочувствовала на себе все переплести настоящей нищеты, когда мне нечем оплатить коммунальные платежи за квартиру, я едва наскребаю мелочь на электричку до Москвы и размышляю, что купить ребенку на ужин. В день, когда я осознала, что мне не по карману копеечные пряники для Сони, у меня случилась настоящая истерика.

Во-вторых, мы с Михалычем неожиданно получили предписание от администрации колхоза, гласившее, что к зиме (которая была уже не за горами) нам следует освободить арендуемые помещения. Потому что из-за ветхости они могли сложиться под тяжестью снега. А председатель колхоза не хотел брать на себя такую ответственность за сущие копейки, получаемые от нас в качестве аренды.

Зато, ответственность за меня, моих собак и даже мою дочь был готов взять на себя молодой и симпатичный бизнесмен (из так называемых, новых русских), имеющий несколько палаток с фермерскими товарами на московских рынках. Этот человек приходился родным племянником председателю колхоза и на полном серьезе звал меня замуж (хотя мы с ним даже ни на одном свидании не были, и вообще мало общались).

— Эх, Алька, — заподозрил тогда неладное в истории с предписанием на освобождение арендуемых помещений смекалистый Михалыч. — Сдается мне, не спроста его дядька нас выселяет. Безвыходную ситуацию тебе создают, ироды. Чтобы, ты не особо ерепенилась, когда замуж тебя звать будут.

— Да не собираюсь я за него замуж, — возмутилась я этому абсурдному предположению.

— Это ты сейчас не собираешься, — буркнул прямолинейный Михалыч. — А то я тебя, дуру, не знаю. Вот как начнут наши псы с голоду дохнуть или в зиму на улице замерзать, так и соберешься сразу, хоть «замуж», хоть «без замуж», лишь бы собак накормить-обогреть.

На улице пока стояла сухая и теплая осень, поэтому в таком ключе я о проблеме и не думала, но Михалыч был совершенно прав.

— Уж и правда, Алька, шла бы ты замуж за кого-нибудь нормального, — выдал вдруг Михалыч.

— За кого? — вскинулась я. — Где ты видел нормальных, Михалыч?

— Не верещи, — пресек скандал Михалыч. — Вон, твой бывший каждую неделю сюда ездит, кормами помогает, а ты всё нос воротишь. Даже не вышла ни разу человеку спасибо сказать.

— Михалыч, мой бывший женат! — рявкнула я, потому что любые напоминания о Викторе вызывали раздражение и обиду. — А «спасибо» ты ему и без меня сказал уже много раз.

Я знала, что он вернулся из-за границы. Я знала, что он ищет встречи и помогает питомнику (только благодаря этой помощи мы ещё держались). Но я не могла найти в себе силы и показаться на глаза этому мужчине. Мне было отчаянно стыдно оттого, в какую парчушку превратилась его нежная трепетная девочка, красотой которой он так восхищался и гордился.

Он зрелый, ухоженный, элегантный красавец, только недавно вернувшийся из Европы (не смогла удержаться, чтобы не взглянуть хоть издали)!

А я? Кто теперь я сама? Хозяйка колхозного собачьего питомника, падающая с ног от усталости и считающая копейки?

Не хочу, чтобы Виктор видел меня такой!

Я уже почти год старалась не смотреть на себя в зеркало, чтобы не расстраиваться лишний раз. А когда он впервые приехал, я просто струсила, потому и не вышла к нему даже поздороваться.

Спустя многие десятилетия подружки моей внучки будут шутить, что лучшее противозачаточное средство — это отсутствие у девушки эпиляции. Нет, девчонки, самое надежное средство, способное заставить отказаться от встречи с мужчиной, это собственные комплексы.

Я привыкла быть красивой и ухоженной, поэтому тогда (будучи замызганной) предпочла просто спрятаться от Беркутова. У меня не было ни сил, ни денег, чтобы привести себя в порядок. Да и смысла в этом «порядке» у меня тоже не было. Зачем мне это в колхозе? Но даже тогда я не была готова признаться себе в истоках моей трусости, а также, в том, что истиной причиной избегать бывшего мужа был мой стыд от того, в кого я превратилась. Потому, что для меня всё ещё было важно его мнение.

Поэтому, я с чистой совестью нашла себе другое оправдание. Я убедила себя в том, что нам с Беркутовым просто не о чем говорить, значит незачем и встречаться. Какие могут быть темы для разговора у женатого человека и его бывшей супруги? У него своя семья, жена, ребенок. Причём здесь я?

Я знала, что он регулярно видится с Сонечкой. Знала, что после своего возвращения из Европы он стал очень часто забирать ребёнка погостить у его матери, моей бывшей свекрови. Поэтому, я решила, что общения с дочерью Виктору более, чем достаточно, и общаться со мной ему вовсе не обязательно.

Спустя ещё месяц я была в отчаянии. Денег не было. Их не было совсем, не то, что на переезд питомника. Найти новое место для размещения питомника тоже пока не получалось. Благодаря помощи Беркутова удавалось хотя бы кормить животных, но председатель колхоза всё чаще напоминал о предписании освободить до зимы арендуемые площади.

Вариант договариваться с председателем через его племянника (звавшего меня замуж), уже не выглядел невероятным и невозможным. Мне ясно дали понять, что если я буду сговорчивой, то питомник может остаться на арендуемых площадях сколько угодно долго. А ветхие крыши до снегопадов может быть даже успеют укрепить.

— А аренду мы им с каких херов платить будем? — возмущался Михалыч, не одобряя моего бараньего упрямства в отношении бывшего мужа.

Вопрос Михалыча был правильным, потому что со следующего месяца нам полностью прекратили бюджетное финансирование. Теперь питомник стал только моей головной болью (государство умыло руки).

— Я решила сдать в аренду свою московскую квартиру и перебраться в колхоз вместе с дочерью, — глухо ответила я, развернулась и ушла, чтобы не видеть выражения лица верного Михалыча.

— Какая же ты дура, Алька! Тьфу на тебя, бестолковую! — раздался мне в спину раздраженный голос Михалыча, и старик демонстративно громко хлопнул дверью своей бытовки.

***

Алевтина,

Москва, конец 1980х.

— Егоровна, ты в своем уме? Какой колхоз? — кричала на меня Гавриловна. — Да тебе молока для ребёнка купить не на что, а ты только о своих собаках и думаешь! Ну, дура! Как есть, дура!

Я молчала, потому что подруга Гавриловна (как и Михалыч) была абсолютно права. Я и правда дура. Но я не представляю, что мне делать. Я виновата перед Сонечкой, я наплевала на себя (и превратилась в чёрт знает что), но и своих собак я не могу бросить. Просто взять и не приехать к ним, зная, что они без меня погибнут. Как подумаю о своих кавказских волкодавах (Улане и его потомстве), то даже речи быть не может о том, что я их брошу.

— Я найду деньги, Насть. Обязательно найду.

— Алька, я понимаю, дело благое и жаль их всех, четвероногих. Но почему ты решила, что псы дороже тебя самой, и дороже твоей дочери? Алька, ты порвешься в этом колхозе и ребёнка своего загубишь. Ну позвони ты уже своему Виктору и попроси помощи. Ну ведь не откажет же ….

— Он женат, Гавриловна. Женат! Понимаешь?

Да-да, именно это стало моей основной, навязчивой обидой последних лет! Ни его измена, ни его вторая дочь, ни даже наш чертов развод не причинили мне такой оглушающей боли, как новость о том, что он снова женился, чем окончательно предал меня. Иррационально и глупо, но именно так мне тогда казалось. Поэтому, просить о помощи Беркутова, я бы никогда не стала, даже понимая, что он обязательно поможет. Вот такая я неадекватная идиотка, которая ведет себя, как избалованный подросток и продолжает упрямо отмораживать назло бабушке и без того уже искалеченные уши.

— Ну и что, что женат? — всплеснула руками Гавриловна. — Думаешь, он вокруг тебя который год кругами ходит, потому что жену очень любит? Нет, Алечка, он все ещё тебя, дурёху, любит! И вернуть надеется.

— Угу, поэтому и женился…

— Ой, как женился, так и разведётся, если ты вредничать перестанешь. Ты же ему сама выбора не оставила, — рявкнула Гавриловна. — Сама все прекрасно понимаешь. Звони Беркутову, говорю!

— Не буду! Меня Селивёрстов замуж зовёт, его дядька обещал, что колхоз мне с питомником поможет.

— Ну, конечно! — подбоченившись завелась Настасья. — Лечь под чужого мужика ради денег, это нормально! А под своего, родного, это нельзя. Мы же, мать твою, гордые!

— Я так не могу, Насть, — всхлипнула я. — Не смогу, понимаешь? … При живой жене. Я же из-за этого с ним и развелась…

— Ох, дура ты дура! И я такая же ….

Настасья нажаловалась на меня своему Роману и тот, истинный офицер и просто хороший человек, каким-то чудом раздобыл списанную из воинских частей арматуру, для каких-то целей необходимую председателю колхоза. Майор Ланевский оправил эту арматуру председателю по бартерной схеме, в зачёт аренды за питомник на ближайшие несколько месяцев. А ещё Ромка пристроил к себе в военную часть аж четверых собак, что накануне зимы было поистине щедрым подарком. А Гавриловна приютила у себя Сонечку, только чтобы я не забирала ребенка из московской школы.

— С квартирой сама решай, а Соньку я тебе не отдам! — с вызовом заявила мне подруга Гавриловна.

А мне от облегчения тогда захотелось разрыдаться.

— Не позволю сгубить девчонку в твоем колхозе! Только через мой труп! Поняла?

— Мы присмотрим, Аль, не волнуйся, — сдержанно заверил меня Роман.

— Ты сама-то есть не забывай, дурёха …. Звони, хоть …, — с трудом сдерживая слезы, добавила Гавриловна, уже отчаявшись уговорить меня не возвращаться в колхоз.

Этот суровый жизненный урок, вероятно, тоже был мне для чего-то нужен. Потому, что, оказывается, в жизни случается и так, что чужие, по сути, люди становятся тебе ближе и роднее кровных родственников. Они просто помогают и поддерживают в трудной ситуации, не давая упасть и отчаяться. Уезжая на электричке в колхоз, и долго махая на прощание моим друзьям и оставленной на их попечении дочери, я поймала себя на мысли о том, что мне даже в голову не пришло позвонить родной матери или сестре, и оставить ребенка с ними. Это, наверное, очень страшно, когда человеку не на кого опереться. Хорошо, что мне так сильно повезло в жизни с Гавриловной и ее мужем.

***

Виктор

Конец 1980х.

Это просто удивительно, как быстро летит время. Мчится вперед с какой-то невероятной скоростью. Я оглянуться не успел, как в делах, в работе, в постоянных проблемах, и ежедневных заботах прошли пять лет, с момента нашего развода с Алей.

Зине было уже одиннадцать, Сонечке — двенадцать. Но лишь после возращения из командировки я неожиданно осознал, какую непоправимую ошибку совершил, доверив воспитание Зинаиды заносчивой, тщеславной, завистливой и спесивой Нинель, которая использовала девочку лишь для того, чтобы как можно ближе подобраться ко мне, моей матери и поглубже нырнуть в нашу семью.

Раньше я закрывал глаза на откровенное лицемерие и жадность няни моего ребенка потому, что это были мелочи, и мне так было удобнее. Я опрометчиво полагал, что вижу её насквозь, вместе со всеми ее жалкими попытками хитрить, притворяться и быть со мной любезной. От неё за версту разило неискренностью и корыстью, а ещё далеко идущими планами на наше с ней совместное будущее, и я это ясно видел. И снова, как и в случае с Лидией, я уверовал в то, что сам контролирую ситуацию, и что в любой момент могу пресечь все не устраивающие меня перекосы в поведении Нинель, которая искренне уверовала в то, что у нас с ней отношения, и что она имеет на меня какие-то права.

Наивный и самоуверенный болван! Я совершенно не подумал о том, какой вырастет девочка под влиянием этой лицемерной женщины, которая никого не любила, кроме себя. Её единственной целью было уютно пристроиться рядом со мной, а не воспитать из Зины нормального человека.

Нинель откровенно пренебрегала своими обязанностями в отношении Зинаиды, больше интересуясь магазинами, тряпками и сплетнями. Зато хитрая няня научила девочку врать, интриговать, изворачиваться и приспосабливаться, а ещё манипулировать и мастерски притворяться. Под руководством этой лживой особы моя дочь так и выросла с твердой уверенностью в том, что семья — это такие удобные люди, у которых нет выбора, поэтому они обязаны делать всё, что нужно Нинель и Зинаиде. Она убедила ребенка в том, что требовать от взрослых нужного результата необходимо постоянными капризами и безобразными истериками (пока Зина была маленькой), и полными наигранных слез глазками, пустыми обидами и упреками в том, что её не любят (когда девочка подросла). А если «ужасные взрослые» и после этого не реагируют правильно (то есть, так, как нужно Зине и Нинель), то, значит, их нужно наказать по заслугам. Например, подсыпать слабительное в чай приютившей их тетушке, которая, вот ведь злодейка, заставила Зиночку учить таблицу умножения вместо похода в цирк.

Знал бы я тогда, какое лицемерное и подлое существо воспитывает мою дочь, придушил бы ее своими руками. Но я не замечал ничего вокруг. Потому, что был слишком занят, собирая по кусочкам свою разбитую жизнь и пытаясь научиться существовать без Альки, полностью погрузившись в работу, а Зинаида выглядела вполне довольной и искренне боготворила свою няню. Лишь это слепое обожание со стороны ребенка не позволило мне уволить Нинель после моего опрометчивого пробуждения с ней в одной кровати. Я тогда не нашел в себе сил отнять у ребенка, потерявшего мать, ещё и няню, ставшую для нее самым родным и близким человеком. Зина бы мне этого не простила. Девочка смотрела на свою няню, как на богиню и копировала её манеры. Манеры избалованной куклы с непомерными претензиями, которой все должны и обязаны, особенно я.

Это тоже была моя большая ошибка, мне не следовало переводить отношения с няней моей дочери в интимную плоскость. Но однажды накатило. Тоска по бывшей жене вымотала всю душу, и я сделал этот шаг, уже тогда понимая, что потом буду сильно жалеть. Но когда и кого это останавливало?

Долгие годы я регулярно, но безуспешно пытался вытравить из своей души безупречный образ моей Альки. Не вышло. И от понимания этого было ещё более муторно и тошно. Я устал и запутался. Я пустил свою жизнь на самотек, позволив событиям развиваться так, как им вздумается, почти без моего участия.

Под влиянием Нинель Зина росла избалованной, капризной, мнительной и обидчивой. Она рано научилась хитрить и притворяться невинной жертвой, чтобы давить на жалость и манипулировать взрослыми. При этом основным врагом, (виновником всех ее детских надуманных проблем и, поэтому, её же должником), Нинель в глазах ребенка выставляла именно меня. Маленькую Зину убедили в том, что постоянные упреки в мой адрес об отсутствии к ней отцовской любви, заставят меня активно и настойчиво доказывать ребенку обратное (и она сама, а вместе с ней ее няня, получат все что угодно). Вот только обе они ошиблись. Я не хотел никому из них ничего доказывать.

— Папочка, а ты меня любишь?

— Конечно, дочка.

— Тогда женись на Нинель…

Занятый работой, живущий отдельно (даже когда бывал в Москве), я не слишком часто навещал Зину, поэтому очень долгое время не замечал, как воспитание Нинель уродует мою младшую дочь.

Насколько сильно отличаются воспитанием мои дети, я осознал лишь спустя пять лет после развода, когда вернулся из восточной Европы и смог взглянуть на обеих непредвзято и после долгого перерыва.

И если Зинаида шокировала меня уже отчетливо заметным лицемерием, то Софья меня тоже шокировала, но по другой причине. Неожиданно я обнаружил, что моя старшая дочь — вторая Алевтина, ещё маленькая, но практически точная копия моей любимой женщины.

Воспитанная, тактичная, сдержанная, умная, начитанная, в свои 12 лет Сонечка была не просто красавицей и умницей. Уже тогда она была способна поддержать разговор, чётко и грамотно формулировать мысли и производить невероятно приятное впечатление достойной юной леди, у которой полный порядок в голове. Моя мать и её друзья были в настоящем восторге от Софии Беркутовой. В те периоды, когда Сонечка гостила у моей матери, Вера Беркутова была счастлива, устраивая камерные литературные вечера, на которых юная Соня наизусть цитировала Пушкина и участвовала в дискуссиях литературоведов, очаровывая бабушкиных коллег.

Нинель же исходила ядом, язвя, насмехаясь и пытаясь побольнее укусить Соню. Она даже не считала нужным скрывать своё хамское отношение к моей старшей дочери, пока не получила публичный выговор от моей матери (которая, таким образом, пыталась привлечь моё внимание к проблеме). Наверное, именно тогда я и решил, что от Нинель пора избавляться.

Зина же просто отчаянно завидовала сестре и втихаря пакостила, поскольку у нее самой (благодаря заботам Нинель) не хватало ни ума, ни образования, ни девичьего очарования, чтобы на равных конкурировать с Сонечкой.

Именно тогда у меня окончательно открылись глаза на то, в какой серпентарий превратилась квартира моей покойной тётушки за время моего отсутствия в Москве. Ранее Нинель хотя бы внешне старалась сдерживаться, сейчас же, видимо от длительного проживания внутри семьи, расслабилась и уверовала в собственную неприкосновенность и безнаказанность, раз пыталась открыто оскорблять Сонечку. Но следует отдать должное и самой Сонечке, она уже умела дать противнику достойный словесный отпор, предельно тактично ставя нахалку на место. В отличие от своей образцовой матери, Сонечка не росла тепличным растением и не терялась в обществе грубиянов и хамов, а была способна поставить наглецов на место.

В тот день, когда домработница моей матери, случайно обнаружила в Сониной обуви битое стекло, и заподозрила в этом Зину, я жестко предупредил дочь и ее няню, что ещё одна подобная выходка, и я уволю Нинель. Точнее, решение уволить Нинель уже было мною принято, но мне требовалось время, чтобы найти для Зинаиды другую няню.

Моя угроза сработала. На некоторое время наступило затишье.

Я сам не заметил, как стал проводить больше времени с Соней. Не потому, что так было положено, а потому, что мне самому это было остро необходимо. Словно так я мог быть ближе к Альке. После возвращения в Москву, я снова изнывал от тоски по бывшей жене, и снова сердце и душу выворачивало наизнанку. Я смотрел на нашу дочь, так похожую на свою мать, и понимал, что ничего не забыл, что по-прежнему безумно люблю свою нежную фею и хочу прижать её к себе крепко-крепко. А потом долго-долго благодарить её за нашу чудесную умную девочку, которой я так сильно гордился.

Алька, родная моя, ну, что же мы творим? А главное, зачем?

Безумно хотелось просто увидеть её. Вот только моя гордая и неприступная Алька видеть меня не желала. Она запретила сторожу пускать меня на территорию питомника, и так ни разу ко мне и не вышла, хотя я регулярно отправлял туда небольшую спонсорскую помощь, зная об их тяжелом положении.

— Сонь, как у мамы дела? — спросил я дочь в один из вечеров, который мы с ней проводили в доме моей матери.

Сонечка запрокинула голову и очень серьезно, по-взрослому, посмотрела мне в глаза.

— Всё плохо, пап! Кажется, мама собирается выйти замуж за Селивёрстова, он обещал денег на питомник.

— Она сама тебе сказала? — едва сдержавшись, чтобы не зарычать от злости уточнил я. — Про замужество?

— Нет, я слышала, как они с тётей Настей разговаривали, — вздохнула Сонечка. — Замуж мама совсем не хочет…

Вот значит как? Ну что же, отличная новость! Если моя неприступная Алечка готова выйти замуж ради денег, то почему бы не за меня?

С каким-то злым подростковым азартом, питаемым ревностью и уязвлённым самолюбием, пусть бывшего, но все-таки мужа, я принял решение вернуть себе мою Алевтину (пусть даже используя для своих целей проблемы её драгоценных псов). Поэтому, первое что я сделал тем же вечером, это попросил мать ещё раз, уже более настойчиво, пригласить неуловимую Алевтину Беркутову на предстоящий юбилей её бывшей свекрови.