Читать книгу Хроники семейных катаклизмов - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 7

Алевтина

Москва, середина 1980х.

Именно потому, что мама и младшая сестра упрямо не замечали меня после моего развода с Беркутовым, я была весьма удивлена неожиданному появлению в моей жизни бабушки.

Бабушка Евдокия была в нашей семье не слишком популярным персонажем. Она, мать моего покойного отца, сильно недолюбливала свою сноху (мою матушку) с первых дней знакомства. И потому, бабушка не принимала практически никакого участия в нашей жизни, даже пока был жив отец. Я мало с ней общалась, и совершенно её не знала. Мы никогда не были близки и совсем не поддерживали родственные отношения, являясь друг другу, по сути, чужими людьми. Тем более, что после смерти отца моя мама повторно вышла замуж и родила второго ребенка, поэтому никогда не интересовалась жизнью бывшей свекрови, и не видела никакого смысла поддерживать мои связи с бабушкой Евдокией. Видимо, самой бабушке это тоже было не нужно несмотря на то, что я была её единственной внучкой. Многие годы такая ситуация никого не смущала и всех устраивала. С выбором бабушки жить, делая вид, что у неё нет семьи, никто не спорил.

Именно по этой причине я никогда не воспринимала свою родную бабушку человеком, который способен мне помочь, поддержать или проявить участие в моей жизни. Ведь глупо ждать помощи от постороннего человека, верно? Да и будь мы с ней близки, допусти она меня в свою жизнь, это мне уже к тому моменту следовало бы помогать и поддерживать больную пожилую старушку. Но жизнь, как оказалось, полна сюрпризов. И, к счастью, эти сюрпризы не всегда неприятные. В тот непростой период после развода многое перевернулось в моей жизни с ног на голову. Коснулось это и моих отношений с бабушкой Евдокией.

Она сама разыскала меня спустя год после развода, в один из дней приехав ко мне на работу. Сказать, что этот визит меня удивил, значит скромно промолчать. Увидев бабушку, я очень напряглась и, честно, не ожидала от этой встречи нечего хорошего, решив, что сейчас будет очередная лекция о том, какая я непроходимая дура потому, что упустила перспективного мужа. Но старушка сумела удивить.

— Я умираю, Алевтина, — проинформировала она меня совершенно невозмутимо, спокойно настолько, словно уведомляла о том, что идёт в булочную. И пока я вспоминала, как дышать от свалившихся на меня новостей, бабушка положила на стол передо мной ключи.

— Я оставляю тебе свою квартиру. Надо побыстрее всё оформить, пока я ещё на ногах.

— Почему? — ошалело прошептала я, отчаянно борясь со слезами от мыслей о её скорой смерти.

— Чтобы чужим людям не досталась, — спокойно пояснила бабушка.

— Я не об этом, — всё-таки всхлипнула я. — Почему ты решила, что умираешь? Что случилось?

Неожиданно баба Дуся тепло улыбнулась, и присела, наконец, на предложенный стул, хотя ранее упрямо отказывалась.

— Рак у меня, Алечка. Мне врачи два месяца от силы дают. Так что тянуть с твоей пропиской некогда.

Бабушка прописала нас с Сонечкой к себе, в свою благоустроенную сталинскую двушку на Дорогомиловской, с высокими потолками и роскошным балконом. Она предусмотрительно познакомила меня со всеми подругами и соседями, лично предупредив участкового и многочисленных дворовых сплетниц о том, что я её родная внучка.

— Запомни, Аля, как только я умру, на эту квартиру очередь выстроится. Начальница жилконторы давно облизывается. Я у нее по документам числюсь, как одинокая пенсионерка, поэтому мою квартиру она уже присмотрела для себя, — наставляла бабушка, готовя меня к непростым испытаниям.

— Вот, Алевтина, держи. Это мои метрики, это метрики твоего покойного отца. Сохрани и береги, с ними ты всегда подтвердишь наше близкое родство, — твердила бабушка, передавая мне заботливо завернутые в бумагу свидетельства о рождении, способные подтвердить моё право жить в бабушкиной квартире.

В те времена в нашей стране не было частной собственности. Квартиры принадлежали государству и предоставлялись в пользование квартиросъёмщикам. Поэтому, опасения бабули имели под собой основания. Драгоценные квадратные метры могли просто изъять в пользу государства, признав проживающих в ней лиц не законными пользователями жилого помещения (особенно, если на эту квартиру уже положила глаз какая-то чиновница из жилконторы). И бабушка очень волновалась, как бы нас с Соней не выселили отсюда после её смерти.

— Хорошо, что ты в милиции работаешь, — рассуждала бабуля вслух, имея ввиду, что с действующим сотрудником правоохранительных органов вряд ли кто-нибудь захочет связываться. — Но плохо, что ты у меня мямля беспомощная! Так, Алька, запомни, если будут проблемы с этой квартирой, не вздумай ерепениться. Срочно звони своему бывшему мужу и проси о помощи! Поняла меня? Он точно не откажет и поможет. Куда он денется? А то будет обидно остаться с ребёнком на улице из-за собственной гордости.

Бабушка Евдокия умерла спустя два месяца, как и прогнозировали врачи. И, как она и ожидала, сразу после похорон ко мне явилась целая комиссия из ЖЭКа, жилконторы и местного участкового, чтобы проверить законность моего проживания в бабулиной квартире. Благо, что все необходимые документы, подтверждающие наше родство, были в порядке. Даже к Беркутову обращаться не пришлось. Факт моей службы в милиции (и должность замначальника спецподразделения) тоже сделал свое дело, начальница жилконторы покивала, поджав губы, но связываться с внезапно появившейся у одинокой старухи внучкой не рискнула.

Бабушка умирала в больнице, это было её решение. И я ежедневно (сама или с Сонечкой) навещала её. Удивительное дело, но мы, не общавшиеся предыдущие двадцать семь лет моей жизни, в тот период много разговаривали. Точнее, больше говорила бабушка. Говорила много всего, словно пыталась выговорится перед смертью. А может, она пыталась предупредить меня о чем-то важном?

— Как-то жизнь пролетела быстро и совершенно бестолково, — вздыхала баба Дуся, лежа на больничной койке. — Всё строила из себя что-то, думала, что всегда молодой буду и здоровой. Упрямая была, жестокая. Считала себя самой умной. На отца твоего обижалась сильно. А смысл? Его не стало, а мы ведь так и не поговорили по-человечески. Мать твою презирала. И что? С неё как с гуся вода. Вышла снова замуж и думать обо мне забыла. Живет своей жизнью и правильно делает. Как ты растешь не видела. Вон бабки-соседки жалуются, устали, мол: внука в школу отведи, на секцию проводи, обедом накорми, уроки проверь. А ведь я им даже завидовала потому, что мне некого было водить-кормить-воспитывать. Думала, что одной лучше, спокойнее, никто нервы не треплет, претензии не предъявляет. А одной, оказывается, страшно, Алька. Спасибо тебе, что хоть перед смертью я не одна. Ты прости меня, деточка…

— Глупо как-то всё получилось, внученька. Ну, да я сама дура. Сама выбрала, как мне лучше, чего уж теперь сожалеть. Ты только не просри свою жизнь, Алька. Не совершай моих ошибок. Сердце слушай, а не характер. У гробовой доски все эти обиды кажутся бестолковой мышиной вознёй, на которую жизнь только зря потрачена …..

— А знаешь, Алевтиночка, что самое страшное в жизни? Нет, детка, ты не права. Любая боль однажды проходит, и с любой потерей можно смириться, такова жизнь (человек не может страдать вечно, время всё лечит). Предательство забудется и сотрется из памяти, как страшный сон. Даже измену можно простить, если человек того стоит. Ты, главное, не зацикливайся на этом, только себе хуже сделаешь. Самое страшное в жизни, девочка, это когда ты, перед смертью оглядываешься назад и сожалеешь обо всем, что за эти годы сделала, и чего не сделала. И точно знаешь, что, если был бы шанс все исправить, и прожить свою жизнь заново, что ты всё-всё сделала бы по-другому. Это страшно, Алечка, осознавать, что жизнь прошла зря, наперекосяк, бессмысленно, рядом с теми, кто был не нужен. А я так и не совершила того, о чём мечтала в молодости, не обняла того, кого любила, не была рядом с теми, кому я была нужна, никогда не говорила о важном. Сама отказалась от своей семьи. Я не жила внученька, я дурью маялась, эгоизм свой тешила, характер показывала… А кому он сейчас нужен, этот мой дурацкий характер?

Тогда я внимательно слушала умирающую бабушку, но не до конца понимала, что именно старушка имеет ввиду. Лишь спустя годы я осознаю, о чём мне говорила моя несчастная баба Дуся, пронзительная мудрость которой была выстрадана ею на собственных ошибках. Самое страшное в нашей жизни это не испытания, которые мы преодолеваем на жизненном пути (ни наша боль, ни наши разочарования, ни наши страдания и потери). Страшно однажды осознать, что жизнь прошла и времени что-либо изменить не осталось, а путь-то был не тот, не твой, не нужный, ошибочный, чужой… Но ты упрямо шёл вперед по этой не нужной тебе дороге, не оставив себе шанса свернуть, развернуться, пойти в другую сторону или что-нибудь изменить, пока не стало слишком поздно что-то менять ….

***

Я на всю мою жизнь осталась благодарна бабушке Евдокии за те два коротких месяца нашей неожиданной теплой дружбы, взаимной заботы и семейной поддержки, которые вернули мне веру в себя и в людей. Но, сама того не ведая, баба Дуся сделала для меня гораздо больше, чем собственная квартира и ощущение твердой почвы под ногами. Бабушка Дуся подарила мне самую настоящую верную и надёжную опору, которая отныне и на всю мою жизнь станет одним из самых близких и дорогих мне людей — мою подругу Гавриловну.

— Знакомьтесь, девоньки. Настасья, это моя внучка Алевтина, существо беспомощное и отвратительно наивное. Ты здесь без меня за ней присмотри, чтобы никто не обижал.

***

Анастасия Гавриловна Ланевская, её муж Роман и сын Андрей были соседями моей бабушки Дуси по лестничной клетке. И подобно тому, как наши квартиры были расположены дверь в дверь, так и мы с Настей всю нашу жизнь прожили душа в душу. В те далёкие благодатные времена, порой, соседи были ближе родственников, вот и мы с Гавриловной (как её именовал весь двор) стали гораздо ближе, чем родные сестры.

Завет бабы Дуси опекать меня, ответственная Настасья восприняла буквально, чем поначалу меня даже смутила, поскольку я не ожидала заботы и участия от постороннего человека. Мне было неловко и непривычно от такой ненавязчивой опеки, на что Гавриловна лишь по-свойски махала рукой и продолжала помогать. Будучи на семь лет старше меня, Настя не видела никакой проблемы в своей заботе обо мне и Сонечке.

Мы неплохо ладили, но поначалу я часто чувствовала себя несмышлёной девчонкой, не приспособленной к жизни без мужа. Беркутов разбаловал меня своей заботой и руками, растущими из нужного места, поэтому я понятия не имела, как вызвать сантехника, электрика, и прочих полезных в хозяйстве мужчин. Настя традиционно посмеивалась, звонила куда надо, вызывала, кого необходимо и стояла над душой исполнителя до тех пор, пока лично не убедится, что всё работает как нужно. Только после этого Гавриловна вручала умельцу вожделенную бутылку (универсальное средство платежа тех времен). А я стояла рядом и растеряно хлопала глазами. Со временем Гавриловна стала для меня чем-то средним между любимой старшей сестрой и верной подругой. В ней была настоящая житейская мудрость и та самая пресловутая практичная жилка, которой так не хватало мне, и которая позволяла нам выжить в самые нелегкие времена.

Но по-настоящему мы с Гавриловной подружились на фоне одного занятного случая, когда я просто не смогла остаться в стороне и молча смотреть, как бессовестно обманывают мою чудесную соседку.

Дело было летом, накануне какого-то важного мероприятия в военной части, в которой служил Настин муж, майор Ланевский. На мероприятие были приглашены всё офицеры вместе со своими женами.

— Ох, не люблю я весь этот пафос, — тягостно вздыхала Настёна. — Ну какая из меня офицерская жена. На мне все эти шляпки-кружавчики, как на корове седло.

Это было правдой. Настя была женщиной статной, высокой, с красивой пышной грудью и тонкой талией. У нее были роскошные длинные волосы и красивые густые брови. Но проблема заключалась в том, что все, присутствующие в гардеробе моей подруги наряды, категорически ей не шли. Гавриловна выглядела несуразно в платьях невнятной длины и расцветки, и именно поэтому убедила себя в том, что она некрасивая. Просто, выросшая в деревне и посвятившая себя семье, Гавриловна не знала, как подчеркнуть свою красоту, и совершенно не умела красиво одеваться. В целом боевая, смелая и пробивная, Настёна имела лишь один комплекс, и касался он красивой женственной одежды, которой у неё, попросту, никогда не было.

— В повседневке мне привычнее и удобнее, — оправдывала себя бесхитростная Настя, и носила некрасивую, но удобную и практичную одежду.

И она с чистой совестью отказалась бы от посещения торжественного мероприятия на работе у мужа, отправив Романа туда одного, но вдруг неожиданно передумала.

— Уведут ведь, — хмуро призналась мне однажды подруга, и поделилась своей болью.

Якобы, жена одного из высших офицеров по секрету поделилась с ней новостью о том, что дочка какого-то полковника засматривается на ее Романа. Эта же «милая» женщина, набиваясь Насте в подруги, вызвалась помочь ей с нарядом на торжество. Наивная и доверчивая Гавриловна, не искушённая в бабских интригах, с радостью согласилась.

В тот вечер я была в настоящем культурном шоке, когда счастливая Настя продемонстрировала мне тот ужас, который для неё подобрала «заботливая» офицерша, в качестве праздничного наряда на важное светское мероприятие.

— Красота, скажи?! — залихватски подмигнула мне рослая Гавриловна, затянутая в какую-то несуразную пеструю тряпку, выглядевшую настоящей безвкусной дешевкой.

Я же лишь растерянно потёрла лицо ладонями, соображая, что я смогу сделать за сутки, чтобы помочь подруге.

— Что, плохо? — правильно поняла мою реакцию Гавриловна.

— Ужасно, Насть, — честно призналась я. — В этом нельзя показываться на людях.

Я опасалась, что Гавриловна обидится, или не поверит мне, заподозрив в зависти к новой тряпке. Но Настя как-то сразу поверила в то, что её обманули, доверившись моему мнению.

— И что делать?

У меня был внушительный опыт светских мероприятий и контакты портнихи, способной сотворить чудо и сделать из Насти королеву (к счастью, у супруги майора Ланевского были средства на дорогие наряды). Но для того, чтобы меня, теперь уже бывшую жену Виктора Беркутова, приняли в том ателье, мне пришлось звонить бывшей свекрови, чтобы она составила мне протекцию. Свекровь не просто не отказала, она сделала гораздо больше. Она, женщина с большими возможностями, настоящая светская дама, договорилась с помощницей той самой портнихи, и прислала девушку ко мне на дом. Следующие сутки мы шили для Гавриловны платье, достойное кремлевского приёма.

На том мероприятии Гавриловна произвела настоящий фурор, вызвав заслуженную гордость Романа и зависть всех офицерских жен. Параллельно она выяснила, что глаз на её мужа положила вовсе не гипотетическая дочка полковника, а та самая офицерша, которая решила выставить Настю на посмешище.

Но Настя в долгу не осталась, публично посмеявшись над этой офицершей за отсутствие у неё вкуса и средств, и по большому секрету рассказав всем, что наряды эта женщина приобретает на вещевом рынке (ведь именно там было куплено то ужасное платье для самой Гавриловны). По законам жанра, местный бомонд офицерских жен безоговорочно поверил Анастасии Гавриловне Ланевской, одетой в дизайнерское платье от лучшего московского ателье.

— Алька, если бы не ты, — растроганно всхлипывала потом Настя. — Спасибо, подруга. Как хорошо, что ты у меня есть.

Так я обзавелась настоящими друзьями, Гавриловной и её замечательным семейством. Молчаливый и основательный Роман Ланевский относился к нам с Соней, как к близким родственникам, и на правах главы семьи, как мог, помогал и поддерживал. Настин сын Андрей, который был на пять лет старше Сонечки, присматривал за моей дочерью, как за родной сестрой, забирал по утрам её с собой в школу и отводил домой после уроков. Гавриловна ждала детей дома, кормила их обедом и следила, чтобы оба сделали уроки, пока мы с Романом были на работе. А по вечерам мы часто собирались все вместе за ужином в их большой квартире. У меня снова была семья, забота и всесторонняя поддержка близких людей. С тех пор я и сама начала понемногу оживать, и даже чаще улыбаться, потому что мне снова было на кого опереться в жизни.

***

Моя бывшая свекровь не стала скрывать от Виктора мой новый адрес, поэтому Беркутов незамедлительно объявился и даже успел примелькаться перед Гавриловной.

Мой откровенный рассказ о причинах нашего развода Гавриловна услышала не сразу, а спустя довольно продолжительное время, когда прямо спросила, что за мужик меня донимает, и что ему от меня нужно. Я и призналась, что это бывший муж, который просит меня вернуться к нему. Я тогда рассказала и про его измену, и про его дочку Зиночку.

Однако, вопреки моим ожиданиям, умудрённая жизнью Гавриловна отреагировала весьма необычно.

— Ты знаешь, Алька, — подумав немного, заявила прямолинейная подруга. — Вот если бы мой загулял, и ребёнка мне привёл, я его основательно так поколотила бы.

Да, Настя могла, рука у неё была тяжёлая.

— Но вот если бы он этого ребёнка, без мамки оставшегося, как кутёнка ненужного на улицу бы выбросил, (зная, что его грех), я бы его выгнала, — добавила она. — Потому, что с кабелем ещё можно свыкнуться, а вот выродка, способного собственное дитё на произвол судьбы выбросить, поганой метлой гнать от себя надо.

Я сидела, оглушенная Настиной логикой, потому что всегда смотрела на проблему лишь через призму своей обиды на Беркутова и своего публичного унижения, ставшего для меня невыносимым бременем. Я эгоистично думала лишь о себе, и никогда не смотрела на ситуацию вот так, с его стороны.

— А твой ничего, молодец, — продолжала Настя. — Принял, врать не стал. Мужик он, Алька. Мужик! Беспутный, конечно! Негодяй он, согласна! Но он человек, а не выродок! Дитё не выкинул, не открестился, принял, согрел, кормит. Сонечку содержит. И тебя, дуру, до сих пор любит, иначе бы не бегал за тобой, не уговаривал. Я бы простила.

Слова Насти, впервые с момента развода, заставили меня задуматься. И я вдруг с ужасом осознала, что если бы моя мама была такой же мудрой, как Гавриловна, если бы она тогда не кричала, а вот точно также помогла мне взглянуть на ситуацию под другим углом, от обратного, то не было бы никакого развода. Но какой смысл теперь винить маму, если я сама дура и эгоистка?

Гавриловна была права в своем совершенно простом житейском подходе.

Смогла бы деревенская бабка доказать его отцовство, если бы Беркутов тогда упёрся и не признал девочку? Угрозы парткомом, комсомолом и прочими уполномоченными ведомствами в те времена уже мало работали. А в отношении высокопоставленных чиновников, каковым в те годы был сам Виктор Беркутов, они вообще никогда не работали. Потому что, рука руку, как известно, моет. Вот и прикрывали коллеги грехи друга, и не давали ни хода, ни огласки подобным скользким делам, затягивая их годами. Тесты ДНК в те времена не проводились. Для того, чтобы устанавливать факт отцовства в суде нужны были деньги и связи. Кроме того, для суда необходимы были веские доказательства, а возить из тульского села свидетелей короткого романа Лидии и Виктора (если таковые имеются) — это долго и дорого. Жить с ребёнком в Москве, чтобы доказать отцовство Виктора, бабка Зины вряд ли бы смогла себе позволить. Потому, велика вероятность того, что заяви Беркутов в ту ночь, что бабка сошла с ума или является мошенницей, а он сам впервые видит и ее, и девочку, то старуха, скорее всего, махнула бы рукой и поехала бы обратно в своё село. А маленькая Зина после смерти больной бабушки оказалась бы в детском доме. И Виктор тоже все это прекрасно понимал. Не мог не понимать, потому и не бросил. Потому что дочь, родная кровь, пусть и ненужная, но раз уж так получилось.

А если бы это я оказалась на месте Лидии? И мой ребёнок, моя Сонечка, могла бы отправиться в детдом лишь потому, что её отец оказался трусом и выродком? Как бы тогда я смотрела на решение Виктора Беркутова признать неудобную дочь?

Ответ был очевиден, и этот ответ заставил меня сильно пожалеть о моём решении развестись с мужем.