Читать книгу Хроники семейных катаклизмов - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 8

Виктор

Москва, вторая половина 1980х.

Говорят, что ошибок не совершает лишь тот, кто ни черта не делает. Поэтому я, как человек всегда занятый делом, преимущественно спокойно относился к любого рода ошибкам, и праву человека время от времени их совершать. Себя я тоже, кстати, не ограничивал.

Только однажды мне пришлось на собственном печальном опыте убедиться, что некоторые ошибки требуют заплатить за них высокую цену. Слишком высокую, иногда неподъёмную.

Даже сейчас, спустя годы, я не могу ответить на простой вопрос: «зачем»? За каким лысым бесом оно мне было нужно?

Не знаю, просто так получилось.

Хотя нет, знаю. Отлично знаю, но от этого лишь ещё хуже.

Моя Алька поразила меня с первого взгляда. Меня, взрослого (как я тогда думал) мужика, уже окончившего университет и начавшего (с места в карьер) успешно продвигаться по службе в центральном аппарате Госстроя СССР.

Миниатюрная, нежная, хрупкая статуэтка, светловолосая красавица с пронзительным взглядом, перед которой хочется пасть на колени и преданно целовать её ножки. Драгоценное украшение, девочка-мечта, на которую было не налюбоваться. Я потерял голову и бредил лишь ею. Только этой моей мечте было всего семнадцать, и у неё было образцовое воспитание, не допускавшее даже мысли, что эта идеальная девочка способна сделать хоть одно недостойное телодвижение. А ещё у Алевтины была строгая маменька, которая не прогнала меня взашей лишь по причине того, что я был сыном самой Веры Беркутовой, знаменитого театрального критика и преданной вдовы известного советского архитектора. Пришлось ждать совершеннолетия моей маленькой Альки.

Дождался! Как только она окончила первый курс университета, я сразу отвёл её в ЗАГС. Не верил собственному счастью, любуясь этой непорочной, чистой и светлой красотой. Предвкушал счастливую семейную жизнь с таким нетерпением, что приходилось напоминать себе, что я взрослый приличный человек и уже серьёзный государственный чиновник, а не малолетний пацан, не способный обуздать собственные буйные гормоны.

Однако, реальность оказалась совсем не такой, какой я её себе представлял. Насладиться интимными прелестями семейной жизни мне, по сути, так и не удалось, потому что Алька отчаянно смущалась и не разделяла моего бешенного энтузиазма.

Я был молодым и здоровым мужиком, с вполне определёнными физиологическими потребностями. А моя юная жена оказалась неиспорченной, скромной и наивной недотрогой, не понимавшей моих гормональных порывов. Её безупречное поведение и идеальное воспитание неожиданным образом проявились и в нашей постели. Она крайне сдержанно позволяла мне любить себя, но сама никаких инициатив и заинтересованности не проявляла, никаких потребностей или увлеченности не демонстрировала. Она прекрасно понимала, чего я от неё хочу, но была в настоящей, искренней растерянности оттого, почему так часто?

Ну как мне было объяснить неиспорченной хорошей девочке, что в супружеской постели кощунственно спать, когда у нас с ней медовый месяц. Я ведь даже думать о ней спокойно был не в состоянии. Как я мог бы безучастно смотреть на неё? Как мог бы смирно лежать рядом с ней в одной кровати? Да меня от одного взгляда на неё, хрупкую, нежную, полуобнаженную, одуряюще пахнущую, внутри все закипало. Как мне было донести до моей образцовой скромницы свои потребности, если в нашей стране секса нет? Приходилось действовать предельно осторожно, чтобы не обидеть, не напугать, не оскорбить, не утомить, не дать повода разочароваться во мне. Мне было мало её, а моя Алечка жила в твердой уверенности, что у нас с ней всё в порядке. Я даже не был уверен, приятна ли ей интимная сторона наших отношений, или она просто терпит мой темперамент, потому что должна. Я рассчитывал на взаимность и настоящую страсть, а Алька, скорее всего, просто не знала, чего я от неё жду.

Наверное, мне, дураку, просто надо было поговорить с ней, спросить, выяснить, поинтересоваться, объяснить, насколько для меня это важно. В конце концов, научить (ведь я же понимал, что она неопытна и невинна). Но я этого не сделал. Если бы она хоть намёком показала, что ей нравиться эта сторона супружеской жизни, что она получает удовольствие от нашей близости, я бы, разумеется, вёл себя иначе, был смелее, откровеннее, настойчивее, и с чистой совестью закрывал бы все свои потребности в семье, только с ней. Но она не говорила, а я, идиот, не спрашивал. Мне казалось, что я оскорбляю это безупречное совершенство своими низменными и пошлыми поползновениями в её адрес. Поэтому, я решил, что будет правильнее не слишком её утомлять моими потребностями. И стал регулярно находить необременительные варианты на стороне, просто, чтобы сбросить напряжение.

Тогда все так жили. Абсолютное большинство известных мне супружеских пар жили именно так, и никто не делал из этого проблему или катастрофу. Мудрые мамы объясняли своим наивным дочерям, что мужчины так устроены! Сам понимаю, что это дурацкие оправдания, но других у меня все равно нет.

Тем не менее, моя сдержанная страсть очень быстро дала свои закономерные плоды, вынудив ещё меньше беспокоить жену своими ласками. Уже спустя два месяца после нашей свадьбы моя идеальная Алька смущённо сообщила, что беременна. А я тогда впервые почувствовал, как от нежности щемит сердце.

Девочка моя, ты же сама ещё совсем ребёнок.

Во время беременности жена чувствовала себя не слишком хорошо. Какая уж тут близость? После родов стало только хуже, потому что к её нестабильному самочувствию и постоянной слабости добавились бессонные ночи и физическая усталость. И это всё помимо того, что домашние дела никто не отменял. Она не хотела слышать про няню или помощницу, считая, что хорошая жена и мать должна справляться сама. А я не смел спорить, настаивать или расстраивать её, хотя искренне считал, что вместо приготовления вкусного ужина ей следовало бы просто выспаться. Я дышать на неё боялся в тот период, не то, что прикасаться. И я понятия не имел, как ей помочь, поэтому просто решил избавить её от части домашних обязанностей, уехав в командировку, в надежде на то, что в моё отсутствие она поживет у своей матери, и та ей немного поможет прийти в себя.

Я знаю, что я мерзавец и негодяй. Это спустя много лет, пройдя все круги моего персонального ада, я понимаю, каким идиотом тогда был. Понимаю, что было бы гораздо лучше для моей семьи, если бы я чистил картошку, чтобы сварить нам суп, пока она спит, или с коляской бы гулял пару часов, давая ей отдохнуть. Но эти здравые мысли не пришли тогда в мою бестолковую голову, потому что я был эгоистом и потребителем. Только потеряв жену и дочь, я осознал, как сильно люблю их! А тогда я даже не думал, что могут случиться какие-то проблемы! Кто же рискнёт создавать проблемы высокопоставленному чиновнику Госстроя? Я нашёл удобные варианты, как мне сбросить напряжение не беспокоя, не смущая и не напрягая при этом мою драгоценную, и без того, усталую и измученную жену. Я никогда не считал это изменой. Ну какая, к чертям, измена, если там была одна сплошная физиология, и я даже их лиц не помню!

В той тульской командировке я не планировал задерживаться больше, чем на неделю. Но наш главный неожиданно подписал изменения в проект уже начатого строительства, и мне пришлось контролировать укрепление уже существующих фундаментов и монтаж дополнительных несущих конструкции (чтобы эти запоздалые изменения в проекте потом не стоили мне должности, репутации или свободы, если здание сложится).

В итоге, я задержался под Тулой почти на полгода. Просто так получилось. Лидка работала в столовой, обслуживающей наше строительно-монтажное управление, и с первого дня предельно конкретно дала понять, что готова утолить любой мой голод, было бы сказано. Я и не удержался. Тёплая, живая, весёлая, молодая, крепкая, раскованная баба, которая знает, что нужно мужику и готова всё это дать. Очередной удобный и необременительный вариант, с которым можно не церемонится и не сдерживаться. Отвёл душу, сбросил напряжение, успокоился, расслабился, пришёл в себя, и довольный вернулся домой, к любимой жене.

О том, что Лидка родила, я узнал спустя лишь два года, когда снова приехал в тот посёлок с плановой проверкой построенного объекта.

— Ты не думай, Виктор, нам от тебя ничего не нужно. Я для себя…

— Чой-то, не нужно? Дурёха! — возмутилась тогда Лидкина мать. — Крыша, вон, на голову падает. Дом совсем худой. Неужто большой московский начальник лишней копейки для своей дочери не найдёт?

Большой московский начальник идиотом не был и намёк бабки понял сразу. И купил молчание этой семьи, уже тогда понимая, что Алька не простит, если узнает. Поэтому, вскоре Лидка с матерью и маленькой Зиночкой переехали в новый добротный кирпичный дом (даже роскошный по поселковым меркам). А раз в полгода Лидия получала перевод из Москвы на сумму, вполне приемлемую для содержания ребёнка.

Наверное, я чёрствая скотина, но никаких отцовских чувств к Зинаиде у меня не было. Было неодобрение к ситуации в целом, и равнодушно-молчаливое принятие Лидкиного решения её родить (не более того). Я не считал, что обязан любить ребенка. Для проявления любви и отцовских чувств у меня была малютка Сонечка, рождённая любимой женщиной. Я до сих пор искренне считаю, что детей должна рожать именно любимая женщина. Но так получилось…

А тогда мне казалось, что всё предельно просто: мне обозначили проблему, и я её решил. Точка! Я даже не особенно волновался, понимая, что Лидка, баба умная, и не собирается ехать к моей жене и раскрывать ей глаза на неверного мужа и мою измену. Да и какая может быть измена? Кто она и кто Аля? Разве можно изменить хрупкой нежной фее с простой деревенской бабой? Нет, это не измена. Так, одни пошлые гормоны и удобные обстоятельства, которые слегка вышли из-под контроля. Разве это измена? Ну смешно же!

Смешно!

Только в июньскую ночь, когда нашей Сонечке исполнилось семь лет, смеяться мне вдруг резко расхотелось. Потому, что прощальный привет от простой деревенской бабы оказался сокрушительным и фатальным, разрушившим всю мою жизнь и жизнь самых дорогих для меня людей.

Моя хрупкая нежная фея, моя образцовая девочка-недотрога, моя ненаглядная Алька, оказалась той ещё непримиримой фурией, к которой было невозможно подступиться, чтобы вымолить прощение.

Я был оглушён неожиданным появлением Лидкиной матери и ребенка. Я растерялся. Я повёл себя как идиот бесхребетный, позволив моей нежной девочке с горяча наделать глупостей. Я дурак, что допустил наш развод!

Ведь знал же, насколько для неё важно, чтобы всё было внешне прилично, красиво, правильно. Знал, что её гордость и это гребанное общественное мнение перевесят. И всё равно надеялся. Пытался уговаривать, убеждать, на коленях стоял, горы золотые обещал, лишь бы передумала и вернулась. Потому, что заткнуть дыру в сердце все никак не получалось. Без неё у меня ничего не получалось, ни жить, ни дышать, ни существовать. Дурак был молодой.

Это я сейчас понимаю, что надо было действовать по-другому. Надо было тогда брать их с Соней и увозить подальше из Москвы. На Урал, в Сибирь, в тайгу, куда угодно, лишь бы там её никто не знал. Лишь бы она не видела вокруг себя знакомых лиц, наслышанных о нашей семейной драме. Лишь бы не отирались вокруг нас многочисленные доброжелатели, сочувствующие нашей семейной трагедии. Уверен, вдали от всех, я бы уговорил её, убедил, уломал, вымолил, не оставил бы ей выбора. Если бы тогда увёз. Но я не увёз. Просто не додумался. А история, как известно, не приемлет сослагательных наклонений, и все эти «если бы, да кабы» уже ничего не изменят.

Больше года я ходил, как пёс брошенный, вокруг нашего дома, пока она не переехала оттуда в квартиру своей бабки. Заявила, что ей невыносимо жить в доме, где всё напоминает «о нас». Переехала и даже не сообщила, куда именно. Спасибо моей матери, нашла способ выяснить новый адрес жены на Дорогомиловской.

Только я не понял, для чего ей портниха и новое платье? Нашла себе кого-то?

От мыслей, что у Альки может появиться другой мужчина, мне тогда впервые стало дурно.

Нет! Она не может!

Мозгами понимал, что она — разведённая свободная женщина, и имеет право на новые отношения. И именно тогда в мою дурную башку стали впервые закрадываться здравые мысли о том, что все мои сторонние связи в период нашего брака, наверное, все-таки были изменами. Ведь это же просто кошмар, как невыносимо больно, когда любимый человек с кем-то другим, а не с тобой. Это открытие стало одним из самых первых моих уроков в длинной череде судьбоносных прозрений. И самым мерзким было то, что по-настоящему меня добил даже не наш развод, а новость о том, что моя нежная девочка нашла себе другого мужчину.

***

К тому времени я уже нашёл для Зинаиды няню, молодую женщину по имени Нинель, которая заверила меня, что ребенок будет под надежным присмотром. Я поселил их обеих у своей родной тетушки, одинокой и бодрой старушки, которая даже обрадовалась неожиданному подарку судьбы. Я думал, что развязал себе руки и позаботился о Зинаиде. Теперь стоило снова попытать счастья и попробовать поговорить с Алевтиной, теперь уже предметно, без страха, что Зина будет вечно стоять между нами.

Тогда я ещё не до конца осознавал, что мой нездоровый энтузиазм и возобновление попыток вернуть жену, был подстегнут рассказом матери о срочном заказе Алькой нового платья.

В тот день я не застал её на работе, заехав в отдел милиции, где она работала. Более того, дежурный скупо сообщил, что следователь Беркутова в этом отделении больше не служит. Куда делась моя Алька, дежурный говорить отказался, буркнув «не положено».

Я в недоумении курил на крыльце отделения милиции, когда бабка-дворничиха сделала мне замечание.

— Ну, чаво мусоришь-то? Убираю тут за вами цельными днями…

— Мамаша, ты Алевтину Беркутову знаешь? — решил попытать счастья я.

— Алечку? Знаю, конечно, — улыбнулась бабка.

— Почему она уволилась?

— Так по состоянию здоровья, милок, — расплылась дворничиха в такой умильной улыбке, что у меня сердце удар пропустило.

С такими выразительными улыбочками смотрели когда-то наши пожилые соседки на мою беременную жену, когда Алька носила Сонечку.

Нет!

— Есть у неё кто-то? — сквозь вату в ушах уточнил я.

— Заезжал за ней один, — кивнула бабка весомо. — Видный такой, высокий, военный…

Я рванул на Дорогомиловскую, в квартиру, которую ей оставила бабушка. Но и здесь никого не застал. Однако решил дождаться. Сам не знаю зачем. Наверное, потому что пока ещё сам не верил, что всё, конец.

Уволилась по состоянию здоровья….

Новый мужчина бережет мою, беременную от него Альку, и не позволил ей продолжать нервную и утомительную службу?

Почему-то, от этой мысли воротник рубашки стал невыносимо тугим, а промозглая поздняя осень — муторно-душной.

Одно дело знать, что она одна. Знать, что у неё никого нет и надеяться, что она остынет и вернётся. И совсем другое дело, быть грёбанным третьи лишним, несчастным бывшим мужем, топчущимся под чужими окнами, в надежде непонятно на что.

Её привёз домой какой-то военный на служебной волге. Действительно, видный. Высокий молодой мужик в форме майора. Я сидел в своей машине напротив дома и наблюдал, как они, весело и непринуждённо смеясь, выбираются из служебного автомобиля. Как он открывает для неё пассажирскую дверь машины, как отбирает сумку с продуктами, с мотивировкой «тебе нельзя носить тяжести», как вручает ей коробку с тортом и велит держать открытой дверь подъезда, пока он сам что-то выгружает из багажника.

Я смотрел на всю эту заботу и понимал, что теперь всё кончено. На этот раз, окончательно.

И снова вспомнился ответ бабки-дворничихи — «уволилась по состоянию здоровья». Но сейчас Алька выглядела вполне здоровой и весёлой. Наверняка, она снова беременна, и новый муж просто не хочет, чтобы она по расследованиям и местам преступления моталась. Она же хрупкая, нежная, впечатлительная. Молодец мужик, не то, что я!

И я мозгами-то понимал, что мне бы выйти, поздороваться, познакомиться. Ведь там с ними и мой ребёнок будет жить! Поздравить надо бы, счастья пожелать. Ну, чтобы нормально, по-человечески, ведь не чужие люди! Но я сидел неподвижно, лишь крепко стиснул зубы и сильно сжал на руле онемевшие пальцы. Да так и застыл, не в силах заставить себя с места сдвинуться, пока они в подъезд не зашли.

Ощущение потери было, кажется, ещё более острым и болезненным, чем в тот день, когда нас развели. Представить себе, что моя Алька с кем-то другим было невыносимо. Представить, что она беременна от кого-то другого было ещё невыносимее.

И я, как выброшенная на берег рыба, пару секунд хватал ртом воздух. И лишь умудрившись, наконец, сделать глубокий вздох, осознал, что плачу. По-настоящему, с надрывом, как по покойнику. Рыдаю потому, что держать это в себе уже невозможно.

Осознание жестокого бумеранга судьбы накрыло спустя всего пару минут, когда немного успокоившись, я вдруг отчётливо осознал, что именно пережила моя хрупкая нежная девочка, когда ей предъявили моего ребёнка.

Не измена говоришь? Простые гормоны, «ничего не значит» и «так получилось»? Ну раз так, то получай сам! Сполна и от души!

Господи, ну почему я такой мудак?

В тот вечер я много пил, а на утро обнаружил в своей кровати красавицу Нинель, няню Зинаиды. Выругался нецензурно, но от этого не стало ни легче, ни проще.

«Горбатого могила исправит!», — подумал я тогда, со злым мазохистским удовольствием отмечая, с какой невероятной скоростью моя жизнь летит ко всем чертям и обрастает ненужными и нелюбимыми людьми, рядом с которыми я быть совсем не желаю. Но, подобно абсолютному большинству несчастливых и смирившихся с этим людей, предпочёл плыть по течению, и не планировал ничего менять. Подобно большинству мужиков, потерявших цель в жизни, я наверняка бы спился, но спустя менее, чем через месяц, волей случая, был на три года командирован в восточную Европу, в одну из союзных республик, строить стратегический инфраструктурный объект. Круглосуточная работа, как способ спасения от нерадостной реальности, как способ выживания с дырой в груди.

***

Алевтина

Москва, вторая половина 1980х.

— Ох, Алевтина, здравствуйте! Какая неожиданность! А мы вот с Зиночкой за подарками к новому году приехали! Вы тоже?

Я ещё некоторое время удивленно рассматривала молоденькую барышню в милой песцовой шубке и модной меховой шляпке, державшую за руку дочь Виктора, Зинаиду, одетую не менее роскошно. Незнакомка довольно бесцеремонно остановила меня посреди Детского мира на Лубянке, где я покупала для Сонечки подарок к новому году.

— Зиночка, поздоровайся с бывшей женой нашего папочки, — проворковала разодетая барышня со злорадным превосходством в глазах. — Ох, я совсем забыла представиться, Нинель Беркутова, супруга Виктора. Рада познакомиться ….

Так я узнала, что мой муж снова женился. Спустя два года после нашего развода, он женился! Наверное, это правильно, потому что не может человек страдать вечно (хотя я сама все ещё страдала и мучалась). А он женился, потому что его дочери была нужна мать (ведь я отказалась стать для неё матерью).

В ту ночь я выла в подушку (благо Сонечка уснула у Гавриловны и не могла меня слышать). Я настолько привыкла, что даже после развода он незримо (и зримо тоже) всегда был неподалеку, что просто не могла поверить, что Беркутов снова предал меня. Он выделял щедрые средства на содержание дочери, и, как мне хотелось думать, ненавязчиво пытался все исправить, дать время одуматься и вернуться. А я демонстративно брыкалась и задирала нос, демонстрируя неприступный вид и позволяя ему лишь общаться с ребенком. Видимо, я заигралась в неприступность, уверовав в то, что Беркутов никуда от меня не денется. А он взял и женился. Наверное, он просто устал.

После того откровенного разговора с Гавриловной, когда она заставила меня взглянуть на проблему иначе (его глазами) и сильно пожалеть о разводе, мы с Беркутовым больше не виделись. Я целыми днями пропадала в питомнике, постигая азы взаимодействия с четвероногими стражами правопорядка и пытаясь, как можно больше успеть усвоить до выхода Светланы Григорьевны на пенсию. Иногда Роман, Настин муж, по пути домой забирал с работы и меня, а Гавриловна и Андрей присматривали за Соней. Но даже в этой своей вполне спокойной и устроенной жизни я всё еще ждала, когда он придет. Но по иронии судьбы, словно в насмешку мне, упрямой и глупой, как только я поняла, что готова простить и вернуться, Беркутов больше не приходил.

После случайной встречи в Детском мире с его новой женой ждать я перестала. Тем более, что мне стало не до сердечных ран и обид на бывшего мужа. Близились суровые и тяжкие девяностые, страна стремительно разваливалась, и моя жизнь, после короткой передышки, сделала следующий неприятный кульбит, свалившись мне на плечи очередным катаклизмом.

***

Виктор

Москва, конец 1980х

Лишь спустя эти непростые три года, вернувшись в Москву из восточной Европы и первым делом поехав навестить Сонечку (которая всё это время почти не получала от меня внимания, кроме регулярных заграничных посылок и денежных переводов на своё содержание), я понял, что ошибся, что сделал неверные выводы, и что повёл себя, как малолетний пацан, упустив драгоценное время.

— Теть Насть, ко мне папа приехал! — радостно закричала сильно подросшая Софья, которая только что выбралась из жигулей, за рулём которых сидел тот самый майор, с которым я когда-то видел мою Альку у этого подъезда на Дорогомиловской.

На переднем сидении в жигулях сидела Алькина подруга, Настя Ланевская, живущая в соседней с Алькой квартире. А с заднего сиденья меня заинтересовано рассматривал взрослый парень лет семнадцати, удивительно похожий внешне на майора, сидевшего за рулем.

— Добрый день, Анастасия Гавриловна, — поздоровался я вежливо.

— Здравствуйте, Виктор, — узнала меня Алькина подруга, доброжелательно улыбаясь.

Майор тем временем тоже выбрался из автомобиля, обошёл его и протянул мне руку, здороваясь:

— Ланевский, — коротко представился он. — Роман, Настин муж.

Настин!? Не Алькин муж, а её подруги Гавриловны! Я идиот, больной на всю голову и с таким же нездоровым воображением… Я не только просрал собственную семью и три года жизни, я себе ещё и придумал чёрт знает что вместо того, чтобы с женой поговорить!

— Виктор Беркутов, Сонин отец. Рад знакомству, — ответил на приветствие я. — А где Аля?

— Она теперь в колхозе живёт, — хмуро и неодобрительно буркнула Гавриловна.

— Где? — опешил я, меньше всего в жизни представляя себе мою хрупкую нежную девочку жительницей колхоза.

— В подмосковном колхозе, — повторила Гавриловна. — Собак своих спасает. Да только собак много, а она одна. И здоровье у неё слабое, ей нервничать и напрягаться нельзя. Она сама быстрее загнется.

Так я узнал подробности об Алькиной болезни и о проблемах Алькиного собачьего питомника.