Читать книгу На грани - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 5

После вчерашнего разговора с Денисом Лена не могла уснуть до двух ночи. Она всё думала о его словах: «Моя сестра попалась на такое в прошлом году». Значит, эта история не такая новая, как представляют ее себе одношкольники Лены. Просто раньше она проходила мимо, не задевала их школу лично.

Утром в субботу мама уехала к тётке в соседний город, и Лена осталась одна в пустой квартире. Дождь за окном моросил, не переставая, и это было лучшее оправдание, чтобы никуда не идти, заварить чай покрепче и наконец-то спокойно прочитать бабушкин дневник, на этот раз целиком и полностью — от корки до корки.

Она устроилась на диване, укутавшись в уютный плед из шерсти альпаки, поставила рядом кружку с чаем и открыла тетрадь.

Первые страницы были лёгкими по содержанию, почти детскими. Бабушка описывала школьные будни, первую любовь — какого-то Серёжу из параллельного класса, спорила с подругой о музыке. Но постепенно почерк менялся, становился более рваным, как будто время так и поджимало автора дневника. Буквы налезали друг на друга, словно бабушка боялась не успеть записать самое главное.

«15 октября 1985 года.

Сегодня в школе выступали какие-то люди из института красоты. Так они себя называют. Говорят, что могут сделать любого человека идеальным. Показывали фотографии — до и после. Честно, после они все выглядят одинаково, но девчонки визжат от восторга. Ленка, моя лучшая подруга (какое совпадение, тёзка!), уже записалась на консультацию. Говорит, что хочет увеличить губы, потому что у неё тонкие, а мальчики любят пухлые. Я спросила: «А если мальчик полюбит тебя за губы, то что потом? Когда они обвиснут?» Она обиделась».

Лена улыбнулась. Бабушка была той ещё язвой.

«20 октября.

Сегодня видела его. Главного. Доктор К., так он просит себя называть. Высокий, в очках, говорит тихо, но так, что все замолкают. Он посмотрел на меня в коридоре и сказал: «У вас интересное лицо. Неправильное. В хорошем смысле». Я не поняла — это что, комплимент или оскорбление? Подруга Ленка теперь ходит за ним хвостом. Говорит, он гений. А у меня от него мурашки по коже. Недобрые».

Лена отхлебнула чай и перевернула страницу. За окном дождь усилился, по стеклу побежали озорные ручейки.

«25 октября.

Ленка изменилась. Всего за неделю. Она похудела, подвела глаза как-то по-новому, губы стали ярче. Говорит, это специальные процедуры, почти безболезненные. Она теперь ходит по школе королевой. Мальчики оглядываются. А я смотрю на неё и не узнаю. Куда делась моя подруга, с которой мы ревели над «Москва слезам не верит»? Куда делись наши разговоры о будущем? Теперь она говорит только о кремах, уколах и о том, что доктор К. обещает ей карьеру модели. Мне страшно. Но, кажется, я одна такая. Совсем одна».

Лена почувствовала, как сердце забилось чаще. Она отложила кружку и впилась глазами в следующие строки.

«2 ноября.

Мама заметила, что я какая-то сама не своя. Я рассказала ей про Ленку и про доктора К. Она вдруг побледнела и сказала: «Держись подальше от этого места. Я слышала про таких докторов. Они не людей лечат, а души калечат». Я спросила, откуда она знает. Она отмахнулась. Но я видела — она что-то скрывает.

А сегодня я случайно зашла в туалет на третьем этаже, где обычно никого нет. И услышала голос Ленки. Она плакала. Говорила кому-то по телефону: «Он сказал, что нужно ещё две процедуры. А у меня денег нет. И мама не даст. Если я остановлюсь, всё пропадёт. Я стану ещё хуже, чем была».

Я вышла, обняла её. Она уткнулась мне в плечо и ревела минут десять. А потом отстранилась, поправила идеальную причёску и сказала: «Только никому не говори. Я справлюсь. Это того стоит».

Но я видела её глаза. Они были пустые, словно из них выкачали все доброе и светлое».

Лена перестала видеть строчки — в глазах стояли слёзы. Она зажмурилась и откинулась на спинку дивана. Перед внутренним взором встала Настя — такая же уверенная, идеальная, с пустыми глазами? Нет, у Насти глаза живые, но… какие-то чужие. Стеклянные.

Она открыла дневник и стала читать дальше. Записи становились всё короче, всё обрывочнее.

«10 ноября.

Я решила поговорить с доктором К. Сама. Пришла в его кабинет после уроков. Секретарша не хотела пускать, но я сказала, что по личному вопросу. Он принял меня. Сидел за огромным столом, улыбался. Спросил, что меня беспокоит. Я сказала: «Моя подруга». Он усмехнулся и ответил: «Ваша подруга стала красивее. Разве это плохо?» Я сказала: «Она стала несчастнее». Он посмотрел на меня долго, потом встал, подошёл к окну и сказал: «Красота требует жертв. Она ещё поймёт и скажет мне спасибо. А вы… вы боитесь. Это нормально. Но страх пройдёт».

Я спросила: «А вы сами делали себе эти процедуры?» Он обернулся, и я увидела его лицо в профиль. Идеальный нос, идеальный подбородок, идеальная кожа. Как маска. И вдруг мне показалось, что под этой маской — ничего. Та самая звенящая пустота, за которой нет ничего.

Я выбежала из кабинета и больше туда никогда не ходила».

Следующие несколько страниц были вырваны. Лена повертела дневник — остались только корявые зубчики бумаги. Кто-то намеренно уничтожил часть записей. Мама? Сама бабушка?

Дальше шли стихи. Много стихов. Лена пролистала их, задерживаясь на некоторых строчках. И вдруг наткнулась на одно, обведённое красным карандашом.

«Не верь, что лик твой — лишь обложка,

Что можно смыть и переплести.

Твоя душа — в тебе окошко,

Её от мира не спасти.

Не верь, что взгляд твой станет ярче

От тонны липкой мишуры.

Ты станешь статуей на фарсе,

Без права чувствовать внутри.

Беги от тех, кто обещает

Тебя слепить из глины вновь.

Твоё лицо не защищает,

Твою спасает только кровь.

Кровь сердца, что стучит неровно,

Кровь правды, что не знает лжи.

Не продавай себя за дёшево,

Живи. Дыши. Не убежишь».

Лена перечитала стихотворение три раза. Строчки въедались в память. Она вдруг отчётливо поняла: это не просто стихи. Это завещание. Бабушка словно обращалась к ней через годы.

Она закрыла дневник и долго сидела, глядя в одну точку. Дождь за окном стих. В комнате стало темно, хотя на часах было всего четыре.

Телефон завибрировал. Сообщение от Алекса:

«Привет. Ты дома? Я рядом. Можно зайти?»

Лена замерла. С одной стороны, она не хотела его видеть после вчерашнего. С другой — сердце предательски ёкнуло.

«Заходи», — набрала она и пошла открывать дверь.

Алекс стоял на пороге промокший до нитки, без шапки, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу. В руках — пакет с шаурмой от Ахмеда и две банки колы.

— Мир? — спросил он, глядя на неё так, как умел только он — виновато и нежно одновременно.

Лена посторонилась, пропуская его внутрь.

— Проходи. Только у меня там… — она кивнула на диван, где лежал дневник.

Алекс вошёл, поставил пакет на тумбочку и увидел тетрадь.

— Это что?

— Бабушкин дневник.

Он удивился:

— Той самой? Твоей тёзки?

— Ага. Садись, расскажу. Только переоденься, а то простудишься. Вон, халат на вешалке возьми.

Алекс стянул мокрую куртку, накинул мамин халат (ей он был маловат, Алексу — впритык, но смешно) и уселся на диван.

Лена коротко пересказала ему про доктора К., про Ленку-подругу, про стихи.

Алекс слушал молча, жевал шаурму и хмурился.

— И ты думаешь, это связано с нашими «учёными»?

— Не знаю, — честно сказала Лена. — Но слишком похоже. Те же обещания. Те же «улучшения». И те же пустые глаза после.

Алекс отложил шаурму и посмотрел на неё серьёзно:

— Лен, я вчера ходил на эту съёмку. И знаешь… там было странно.

— Что именно?

— Они снимали меня в разных ракурсах, а потом показывали на экране, как я буду выглядеть после всех процедур. И там, на экране, был… ну, я. Только какой-то… гладкий. Как будто всё лишнее убрали. И девчонки вокруг ахали: «Какой красивый!» А я смотрел и думал: это же не я.

Лена молчала, боясь спугнуть его откровенность.

— А потом, — продолжал Алекс, — я зашёл в туалет и увидел там одного парня из их команды. Он стоял и… плакал. Представляешь? Взрослый мужик, а плачет. Я спросил, что случилось. Он испугался, вытер глаза и сказал: «Ничего, соринка попала». Но я видел — не соринка. У него лицо было такое… потерянное.

Лена вспомнила бабушкины слова: «Глаза пустые».

— Алекс, — сказала она тихо. — Я боюсь за тебя.

Он взял её за руку. Ладонь у него была тёплая, несмотря на то что сам он только что пришёл с холода.

— Я тоже боюсь. За себя. Но ещё больше — что мы поссоримся.

— Мы не поссоримся, — ответила Лена. — Если будем честны друг с другом.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Они сидели на диване, пили колу, ели остывшую шаурму, а за окном снова начинался дождь. На столе по-прежнему лежал бабушкин дневник, открытый на странице со стихами, словно она сама слушала их разговор и улыбалась.

Поздно вечером, когда Алекс ушёл, Лена снова взяла тетрадь. Перечитала последние записи. И вдруг заметила то, что раньше упустила: на внутренней стороне обложки, почти незаметные, были карандашом написаны какие-то цифры.

Она присмотрелась — это был адрес. Улица, дом, квартира. И приписка: «Здесь живёт правда. Если будет совсем страшно — иди туда».

Лена переписала адрес в телефон.

За окном дождь закончился, и в разрыве туч показалась луна — холодная, круглая, словно бельмо на глазу.