Читать книгу Гонимый экзорцист - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 6

Я вышел из «Witch Queen» в предрассветный час, когда туман ещё цеплялся за булыжники мостовой, а колокола молчали – редкая, драгоценная тишина в Плачущем Канцонье. В руке я сжимал подаренный Марой пантакль. Металл уже нагрелся от тепла моего тела, будто признал во мне хозяина.

Но уходя, я унёс не только это.

Перед самым моим уходом Мара остановила меня у порога. В свете догорающей свечи её бирюзовые глаза казались окнами в иной мир – тот самый, откуда она черпала свою силу.

– Ты идёшь в самое сердце Скверны, – сказала она тихо. – Там тебе не помогут ни кинжал, ни даже та память, что ты купил в OssaKozma. Там нужно другое оружие.

Она подвела меня к резной шкатулке, той самой, что стояла под бирюзовым амулетом. Я часто замечал её раньше, но Мара никогда не открывала при мне этот ларец. Теперь же крышка откинулась, явив три тома в потёртых переплётах.

– Знаешь, что это? – спросила она, хотя ответ был написан на моём лице. – Церковь называет это «запретным». Твои бывшие собратья жгли такие на кострах вместе с теми, кто их читал. Но я дам тебе не книги. Я дам тебе понимание того, как устроена сила.

Я смотрел на корешки, чувствуя, как от них веет не просто возрастом – веет властью.

Казалось, сами тени в углах лавки насторожились, прислушиваясь к нашему разговору.

– В них нет заклинаний для чумы, – продолжала Мара. – В них есть нечто большее: знание того, как повелевать тем, что выше чумы. Имена, которые заставят трепетать даже Сердце Скверны. Пантакли, что укроют тебя от взгляда самой Смерти. И рецепты… рецепты для тех, кого уже не спасти молитвой.

Она говорила долго, а я слушал, впитывая каждое слово, как иссохшая земля впитывает первый дождь. Я узнал о Гримуаре папы Гонория – «Ключаре», что открывает двери в чертоги Начальств и Властей. Об Энхиридионе папы Льва – щите для изгоя, что остался без паствы, но не без веры. И о «Малом Альберте» – книге, где сама плоть мира обнажает свои тайны.

Когда она закончила, за окнами уже брезжил рассвет. Я спрятал пантакль на груди и шагнул в туман, унося с собой не только её дары, но и её слова.

Теперь, бредя по улицам умирающего города, я слышу эхо этих слов в каждом ударе колокола. Я вспоминаю её рассказы о гримуарах, понимая: она открыла мне не просто книги. Она открыла мне новое измерение моей собственной веры.

И когда я подхожу к очередному больному, когда вижу в его глазах тот же страх, что видел тысячи раз до этого, я чувствую – настало время вспомнить всё, что она говорила. Время заглянуть в те книги, что церковь назвала бы ересью, но что для меня теперь – единственный путь к спасению.

Вот что рассказала мне Мара той ночью, когда я в последний раз сидел в её лавке, слушая, как за стеной тихо позванивают колокола Плачущего Канцонье…

Слухи о лавке с бирюзовой вывеской доходили до меня задолго до того, как я впервые увидел её воочию. В умирающих городах Плачущего Канцонье слова разносятся странно – не ветром, не путниками, а самим воздухом, густым от ладана и предсмертных хрипов. Говорили о ведьме, что хранит в резной шкатулке не просто зелья и травы, а самую суть забытого знания. Знания, которое церковь объявила проклятым, но без которого, шептались чумные доктора в своих масках, не одолеть истинную природу Скверны.

Мне нужно было это знание. Не для себя – для тех, кого я ещё надеялся спасти. После того как я заплатил памятью в OssaKozma и узнал путь к Сердцу Скверны, я понял: молитвами, даже самыми ревностными, туда не войти. Там нужны иные ключи. Ключи, что отпирают двери не в душах людей, а в самом мироздании.

Я нашёл лавку на рассвете, когда колокола только начинали свой бесконечный плач. Она стояла особняком среди серых стен, и бирюзовая вывеска «Witch Queen» мерцала в тумане, будто маяк для тех, кто сбился с пути. Дверь оказалась не заперта.

Мара встретила меня в полумраке, среди колб и сушёных трав. Её бирюзовые глаза сразу остановились на клейме еретика у меня на лбу – она поняла, кто перед ней, раньше, чем я раскрыл рот.

– Экзорцист без прихода, – произнесла она не то с усмешкой, не то с горечью. – Такие редко заходят просто погреться. Что тебе нужно?

Я не стал лукавить. Рассказал о своём видении в OssaKozma, о Сердце Скверны, о том, что ищу способ не просто изгонять демонов, но поражать саму болезнь в её логове. И добавил:

– Мне нужен Гримуар папы Гонория. «Ключар».

При этих словах Мара замерла. В её глазах мелькнуло нечто – не страх, но глубокое, древнее знание цены, которую приходится платить за такие просьбы.

– Ты знаешь, о чём просишь? – тихо спросила она. – Это не лечебник для чумных бараков. Это инструкция по вызову Начальства. Тех, кто стоит над демонами. Ты хочешь говорить с Властями?

– Я хочу приказывать им, – ответил я. – Именем Того, кто выше их всех.

Мара долго смотрела на меня, потом кивнула сама себе и подошла к резной шкатулке, что стояла под бирюзовым амулетом. Шкатулка была старая, тёмного дерева, с узорами, напоминающими сплетённых змей. Мара открыла её – и я почувствовал, как воздух в лавке стал плотнее, будто само время замедлило бег.

Она достала самый ветхий том – кожаный переплёт потрескался, страницы хранили следы воска и копоти.

– Вот он. Гримуар Гонория. Мой дед называл его «Ключарём». Здесь расписано, когда резать чёрного петуха, куда закапывать его сердце, какими знаками чертить круг на полу. Имена на семьдесят два лада – Адонай, Тетраграмматон, Исхирос… Язык сломаешь, пока выговоришь. Но если выговоришь правильно, в нужный час, натощак и после трёх дней поста – стены задрожат.

Она раскрыла книгу на середине и провела пальцем по строкам.

Вот, смотри. «Великое заклинание для изгнания бесов, как из людей, так и из неразумных животных». Здесь не просьба, а приказ. «Демон! Изыди из тела…

заклинаю тебя изойти во имя того, кто был заклан в Исааке, продан в Иосифе, кто был распят как человек… кровью которого Св. Михаил, сражаясь с вами, победил вас».

Я слушал, и каждое слово отзывалось во мне дрожью. Это было то, что я искал – не молитва, а оружие. Власть, данная напрямую, минуя все церковные инстанции, которые отвергли меня.

– Но знание имеет цену, – сказала Мара, закрывая книгу. – Ты уже заплатил памятью в OssaKozma. Готов ли заплатить снова?

– Чем? – спросил я.

Она посмотрела на клеймо у меня на лбу.

– Этим. Твоим изгойством. Ты и так уже отлучён, но я говорю не о формальностях. Если ты возьмёшь Гонория, если применишь его – обратного пути не будет. Даже твои бывшие собратья, если увидят, что ты повелеваешь духами именем, которое они боятся произносить, сочтут тебя не просто еретиком, а колдуном. Ты станешь врагом для всех – и для церкви, и для тех, кто ищет лёгких путей.

– Я уже враг для чумы, – ответил я. – Остальное не важно.

Мара усмехнулась, и в этой усмешке было что-то материнское, усталое.

– Тогда садись. Чай будешь? С полынью.

Мы пили горький отвар, а она рассказывала. О том, как Гонорий собирал эти знания, как их передавали тайно, как жгли тех, кто владел ими. Она показывала мне пантакли из другой книги, Энхиридиона папы Льва, и объясняла, как сочетать защиту с нападением. Но главное – она учила меня читать «Ключар» не глазами, а кровью, не умом, а волей.

– Там, в Сердце Скверны, – говорила она под утро, – ты встретишь не просто демонов. Ты встретишь саму идею болезни. С ней нельзя договориться молитвой. Ей можно только приказать. И для этого нужны имена, что заставят трепетать даже тьму.

Перед самым уходом она снова открыла шкатулку и достала пантакль, завёрнутый в чёрный шёлк.

– Возьми. Это из Энхиридиона. «Иисус, проходя посреди них, удалился». Я сделала его для себя, когда меня гнали из последней деревни. Теперь он нужнее тебе. Носи на груди, под рясой.

Я спрятал пантакль, а Мара протянула мне Гримуар Гонория.

Бери. Но помни: каждая страница – это сделка. Ты будешь платить за каждое заклинание. Иногда – воспоминаниями, иногда – частицей себя. Так устроена эта сила. Но если ты действительно хочешь добраться до Сердца Скверны – без него не обойтись.

Я взял книгу. Она была тяжёлой, тёплой, будто живой. Выходя из лавки в серый рассвет, я слышал за спиной голос Мары:

– Возвращайся, экзорцист. Если вернёшься – расскажешь, что увидел там, внизу.

Я не обернулся. В кармане лежал «Ключар», на груди – пантакль, а впереди, под звон колоколов, меня ждал Собор Вечной Агонии и спуск в Сад Чумных Узлов. К Сердцу Скверны.

Собор Вечной Агонии возвышался над городом, как сломанный позвонок гигантского зверя.

Его шпили пронзали низкое небо, и с них, казалось, стекала сама тьма – густая, осязаемая, въевшаяся в камень глубже, чем лишайники и копоть погребальных свечей.

Я стоял у массивных дверей, окованных почерневшей бронзой, и в руке моей тяжело лежал Гримуар Гонория. Мара сказала: каждая страница – сделка. Но теперь, глядя на этот портал в преисподнюю, я понимал: сделка уже заключена. В тот миг, когда я взял книгу, я согласился платить.

Внутри собора царил тот особый холод, который не имеет отношения к температуре воздуха. Это был холод оставленности, холод пустых нефов, где эхо шагов теряется в вышине, не находя отклика у святых, давно покинувших свои ниши. Витражи не пропускали свет – они только пережевывали его, превращая в мутную, болотную муть.

Я прошёл к алтарю, где вместо распятия зияла пустота. Там, под алтарной плитой, начинался спуск. Лестница уходила вниз, во тьму, которая не рассеивалась даже от самых ярких факелов. Говорили, что те, кто спускался туда без должной защиты, слышали через несколько ступеней шёпот – имена собственных умерших, зовущие их присоединиться к танцу в Саду Чумных Узлов.

Я открыл Гримуар. Мара научила меня: прежде чем войти во тьму, нужно назвать тьме её истинное имя. Не для того, чтобы отпугнуть – для того, чтобы напомнить, кто здесь повелевает.

Первая страница, закладка из сухой полыни. «Заклинание для входа в запретные места».

Я заговорил, и мой голос, вопреки законам акустики, не породил эха. Слова уходили в камень, впитывались им, будто сами стены жаждали этой вибрации:

Адонай… Ты, чьё имя – закон для миров. Тетраграмматон… Ты, чья сущность – огонь, ставший буквами. Исхирос… Ты, чья сила сокрушает твердыни. Я, гонимый, но не отверженный, вхожу во владения тени именем Твоим, которое выше всякой тени.

Гримуар учил: когда произносишь имена Начальства, ты не просишь защиты – ты назначаешь себя их посланником. Ты становишься не просителем, а проводником воли. И тьма обязана расступиться, ибо она сама создана Словом.

Я шагнул вниз.

Лестница вилась бесконечно, и вскоре я перестал понимать, где верх, где низ. Пространство здесь подчинялось иным законам – оно дышало, сжималось и расширялось в такт неведомому сердцебиению. Где-то на третьем десятке ступеней я услышал шёпот. Он звал по имени, голосом матери, умершей, когда мне было семь.

Гримуар на поясе дёрнулся, будто живой. Я вспомнил второй постулат Гонория: «Духи лживы, но они не могут солгать в том, что касается их собственной природы. Спроси у тьмы, кто она, и она ответит правду, ибо не умеет иначе».

Я остановился и произнёс второе заклинание, то самое «Великое заклинание для изгнания бесов», что показывала Мара:

– Демон! Изыди из тела сего места! Я осеняю знаком святого Креста твой мрак. Бог предвечный и всемогущий, разорви все его цепи и связи! Отверзи, Господи, врата своей славы, дабы, будучи отмечен печатью твоей мудрости, я избавился от зловония, нападений и похотей нечистого духа!

Шёпот оборвался всхлипом. Лестница перестала виться и выровнялась, выведя меня к арке, за которой начинался Сад.

Сад Чумных Узлов не был садом в привычном понимании. Это был лабиринт из жил и артерий, прорастающих сквозь камень. Стены здесь пульсировали, и в такт их пульсации в воздухе разносился тихий, заунывный звон – будто пели миллионы заражённых лёгких.

В центре каждого узла, каждой опухоли на стенах, мерцал свет – не живой, не мёртвый, а тот, что бывает у гнилушек в осеннем лесу. Это были воспоминания умерших, застрявшие между мирами. Скверна питалась ими, переваривала их медленно, превращая человеческие жизни в гной, из которого рождались новые демоны.

Я достал пантакль, подаренный Марой. Металл нагрелся, засветился тусклым бирюзовым светом. «Иисус, проходя посреди них, удалился» – эти слова вдруг обрели плоть. Я шёл, и узлы расступались передо мной, не смея коснуться. Я проходил посреди них, а они не могли меня тронуть – потому что час мой ещё не пришёл.

Гримуар на поясе шептал. Не словами – знанием. Я понимал, что вижу: каждый узел – это не просто скопление чумной энергии. Это искажённая молитва, непрожитая жизнь, проклятие, не нашедшее адресата. Гонорий учил: «Чтобы повелевать, нужно знать имена. Но чтобы исцелять, нужно знать историю».

Я остановился у самого большого узла, размером с человеческую голову. Внутри него билось что-то знакомое, почти родное. Я всмотрелся – и увидел лицо. Своё собственное. То, каким я был до изгнания, до клейма, до того, как потерял память о первом изгнанном демоне.

Голос из Гримуара – не Мары, не книги, а самой сути «Ключаря» – произнёс во мне:

– Ты можешь освободить его. Отдать ему остатки своей прежней жизни, чтобы он перестал быть узлом. Но тогда ты окончательно забудешь, кем был. Останется только цель.

Третий постулат Гонория: «Сила не даётся даром. Каждое заклинание – жертва. Но жертва, принесённая во имя высшего, становится благословением».

Я положил руку на узел. Он был горячим, как в лихорадке. И прочитал заклинание из «Малого Альберта» – то самое, о снятии порч, что показывала Мара. Только вместо бараньего сердца – моя собственная память.

– Ростин, Класта, Аувара, Хаста, Кудодия, Дуранея… Я отдаю тебе то, что уже не принадлежит мне. Иди с миром туда, где нет ни чумы, ни узлов.

Узел дрогнул, лопнул, выпуская наружу свет – чистый, прозрачный, пахнущий детством. Он поднялся вверх, сквозь толщу земли, туда, где, возможно, ещё звонили колокола. А я почувствовал, как в груди образовалась пустота. Ещё одно воспоминание ушло навсегда.

Но впереди, в конце лабиринта, уже угадывалось нечто иное. Не узел, не стена, не пульсирующая плоть. Там, в самой глубине, билось Оно – Сердце Скверны. Чёрное, огромное, ритмично сжимающееся и разжимающееся, перекачивающее по жилам мира отравленную кровь.

Я сжал в руке пантакль. Раскрыл Гримуар на последней, чистой странице. И шагнул вперёд, зная, что следующее заклинание будет последним. Или для меня, или для этого мира.