Читать книгу Гонимый экзорцист - Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 9

Я стоял перед Ним. Сердце Скверны.

Оно не было плотью – скорее, сгустком всего, что я когда-либо ненавидел и боялся. В нём пульсировали не только чума и тлен, но и эхо всех непрочитанных молитв, вся горечь несбывшихся надежд, все слёзы, что не были пролиты, потому что умирающие берегли влагу для пересохших глоток. Оно дышало ритмом погребальных колоколов, и каждый удар отзывался в моих костях, напоминая: ты здесь чужой, ты здесь добыча, ты здесь – очередной узел.

Пантакль Мары на груди обжёг кожу. Гримуар Гонория, раскрытый на последней странице, шептал слова, которых я ещё не произносил, но которые уже жили в моей крови. Имена. 72 имени Того, Кто выше этой язвы. Я впустил их в себя, как впускают яд, чтобы стать невосприимчивым к смерти.

– Я пришёл не молиться, – сказал я вслух. Голос мой не прозвучал, а пророс сквозь тишину, как корень сквозь камень. – Я пришёл приказать.

Сердце дрогнуло. В его черноте открылись глаза – тысячи глаз, смотревших на меня из всех лиц, что я когда-либо видел. Из лиц умерших, из лиц спасённых, из моего собственного лица, каким оно было до изгнания.

– Ты отдал память, – прошелестело оно голосом тысячи лёгких. – Ты отдал победу. Ты отдал имя. Что у тебя осталось?

Я положил ладонь на Гримуар. Под пальцами пульсировала не бумага – сама ткань мироздания.

– Осталась цель.

И я начал читать. Не заклинание – я читал ту самую молитву Льва, переписанную золотом и кровью. Слова жгли горло, срывали голос в хрип, но я не останавливался. Имена – Адонай, Тетраграмматон, Исхирос – врезались в пространство, как клинья, раскалывая тьму на части. Пантакль на груди светился всё ярче, и в этом свете я видел, как корни Скверны, тянущиеся от Сердца, съёживаются, обугливаются, рассыпаются в прах.

Сердце закричало. Это был не звук – это была агония всех демонов, когда-либо изгнанных, всех болезней, побеждённых, всех смертей, оказавшихся не окончательными. Оно сжималось, пульсировало, пыталось удержать свою власть, но имена были сильнее. Они не принадлежали этому месту. Они были изначальнее.

Когда я произнёс последнее – Aqla pentagrammaton, – Сердце лопнуло.

Не взорвалось, не исчезло – именно лопнуло, как гнойник, выпуская наружу не гной, а свет. Чистый, прозрачный, почти забытый свет, который не видели в Плачущем Канцонье десятилетиями. Он хлынул сквозь трещины в стенах Сада Чумных Узлов, вскипятил чумные лужи под ногами, разогнал липкий туман.

А потом наступила тишина.

Колокола молчали.

Впервые за всё время, что я помнил этот мир, они молчали.

Я стоял на коленях в центре пустоты, сжимая в руках Гримуар, и чувствовал, как из груди уходит последнее тепло. Не боль – просто великая, космическая усталость. Пантакль погас, истаял, оставив на коже лишь бледный отпечаток. Я посмотрел на свои руки – они дрожали, но были чисты. Ни капли чужой крови.

Медленно, шаг за шагом, я выбрался из-под Собора. Лестница, ведущая наверх, больше не вилась бесконечно – она просто вела. К свету. К воздуху. К жизни.

Когда я вышел наружу, город встретил меня тишиной.

Колокола молчали, но люди не знали, что делать с этой тишиной. Они стояли на порогах своих домов, чумные доктора замерли с ампулами в руках, даже ведьмы Чёрной Розы – я видел их тени на крышах – застыли в недоумении. Воздух, ещё вчера густой от ладана и смерти, стал просто воздухом. Прозрачным, холодным, чужим.

Я побрёл прочь, не разбирая дороги. Ноги сами вынесли меня к окраине, туда, где туман ещё цеплялся за булыжники, но уже нехотя, уже понимая, что его время уходит.

У поворота, там, где дорога раздваивалась – на север, к новым городам, и обратно, в сердце Канцонье, – меня ждали.

Три фигуры в чёрном.

Ведьмы Чёрной Розы. Старшие. Их лица были скрыты капюшонами, но я чувствовал их взгляды – тяжёлые, изучающие, не враждебные, но и не благодарные.

– Ты сделал то, на что никто не решался, – произнесла та, что стояла в центре. Голос у неё был как треск сухих веток. – Сердце пало. Скверна отступает. Но баланс нарушен.

Я молчал. У меня не было сил на споры.

– Теперь мир будет искать нового равновесия, – продолжила она. – Без чумы, без нашей силы, без твоих книг. Или с ними, но иначе. Ты открыл дверь, экзорцист. Но что войдёт в неё теперь, не знает никто.

Она сделала шаг вперёд и протянула мне нечто, завёрнутое в чёрный шёлк.

– Возьми. Это не плата и не дар. Это знание, которое мы хранили для того, кто сможет пойти дальше. Ты заплатил за него своей памятью, своей болью, своей верой. Оно твоё по праву.

Я развернул ткань. Внутри лежала роза – не чёрная, а белая, но с шипами, отливающими серебром. От неё веяло не смертью, а странным, почти забытым покоем.

– Её шипы помнят силу Скверны, – сказала ведьма. – Но лепестки впитали свет твоего подвига. Посади её там, где найдёшь покой. Если вообще его найдёшь.

Они ушли так же бесшумно, как появились, растворившись в остатках тумана. А я остался стоять на перекрёстке, сжимая в одной руке Гримуар, в другой – белую розу.

Куда идти теперь?

Церковь не примет меня – клеймо еретика никуда не делось, даже если чума отступила. Мара… я мог бы вернуться к ней, в «Witch Queen», но что я ей скажу? Что отдал всё и получил взамен тишину? Что стал хирургом, который удалил опухоль, но не знает, будет ли пациент жить?

Я смотрю на розу. Её лепестки чуть подрагивают на ветру. Где-то далеко, за горизонтом, снова начинают звонить колокола – но теперь это не погребальный плач, а просто звон. Люди проверяют, работают ли они. Привычка.

Мой путь… мой путь не закончен. Я чувствую это каждой клеткой тела, каждой пустотой в памяти. Сердце Скверны пало, но Скверна – это не только болезнь. Это ещё и страх, и отчаяние, и злоба, что живут в людях. Она может вернуться. Или прийти в новом обличье.

Я пойду дальше. Туда, где туман ещё держится. Туда, где люди всё ещё боятся, всё ещё болеют – если не телом, то душой. Я буду нести этот свет, украденный у тьмы, и эту розу, выросшую на пепле. Я буду помнить то, что осталось, и не жалеть о том, что отдал.

Гонимый экзорцист. Еретик. Чужак.

Но теперь ещё и тот, кто видел Сердце Скверны и заставил его замолчать.

И если в этом мире снова наступит ночь, я встречу её с открытыми глазами. С Гримуаром под мышкой. С розой за пазухой. И с тишиной в душе, которую больше ничто не нарушит.

Колокола звонят. Но это уже не надо мной.

Я иду дальше.