Читать книгу Ничья девочка. Незабываемые воспоминания женщины, осмелившейся противостоять Джеффри Эпштейну и Гислейн Максвелл - Группа авторов - Страница 5

«Расти вместе» позиционировал себя как исправительный центр, исполненный «жесткой» любви, но, по правде говоря, ни о какой любви там речь не шла. К тому времени, как села в лимузин Эппингера, я уже несколько раз пыталась сбежать из исправительного центра. Я не по собственной воле стала их «клиенткой». Меня обманом заманила туда моя мать Линн, сказав, что мы едем к офтальмологу. На самом деле, когда мы вошли в высокое синее приемное отделение милях в двадцати от фермы моей семьи в Локсахатчи (Флорида), меня сразу окружили люди в форме с планшетами и несколько мускулистых охранников. Мать поспешила прочь – по-прежнему помню, как она выглядела, когда уходила. Даже со спины я видела ее густые рыжие волосы.

Мать объявила, что я «совсем отбилась от рук», и, по сути, это было верно. Раньше я была прилежной ученицей и любила читать; позже стала злостной прогульщицей, воинственной и склонной к эмоциональным срывам.

Всякий раз, когда только выдавалась такая возможность, я гуляла со старшими детьми, пила, развлекалась на вечеринках. Так что да, мама, ты была права: в младшем подростковом возрасте я стала мятежной и неуправляемой. Жаль только, что ты не пожелала узнать, почему так вышло.

Бананово-желтое здание центра «Расти вместе» находилось южнее западного пригорода Палм-Бич, городка под названием Лейк-Уорт. Странно – казалось, учреждение как будто ставило своей целью вызвать у тридцати с лишним содержавшихся там подростков комплекс неполноценности. В исправительных целях персонал «Расти вместе» заставлял детей в возрасте от тринадцати до семнадцати лет стоять перед зеркалом и ругать себя как можно громче. «Я шлюха, неряха, раздолбайка», – кричали мы, девочки, глядя на свое отражение. Мы вынуждены были подчиняться; у нас не оставалось другого выхода. Учреждение напоминало крепость, с пропускными пунктами и решетками на окнах, а также особой камерой – «белой комнатой», куда отправляли тех, кто сопротивлялся. Позже я стала проводить в «белой комнате» много времени. Там не было ни туалета, ни матраса, только холодный бетонный пол, покрытый отходами предыдущих обитателей. Самый долгий срок, какой я провела в одиночном заключении, составлял три недели. Правда, это началось позже.

В начале моего пребывания в «Расти вместе» я пыталась найти там что-то хорошее. В течение дня на сеансах групповой терапии я кое-что рассказывала о себе консультантам. Я говорила, что мать, когда пила, становилась другим человеком. Только что она смеялась, а в следующую секунду начинала орать. Она швыряла в меня и моего младшего брата Скайди, который был на пять лет младше и которого я обожала, кофейные чашки, холодные макароны с сыром. Но Скайди просто попадал под перекрестный огонь. Чаще всего мать злилась именно на меня. В ее голубых глазах появлялось знакомое выражение – мы со Скайди называли его «дурной глаз». Казалось, она своим взглядом пронзала кожу. Когда злилась по-настоящему, она посылала меня во двор срезать шипастую ветку с одного из своих прекрасных розовых кустов. «Возьми прут», – велела она. Потом заставляла меня спустить штаны при соседях и всех, кто мог видеть, и хлестала меня.

В «Расти вместе» я начала рассказывать о своей боли, вынув несколько кирпичей из защитной стены, которую возвела вокруг себя. Я рассказала, как всего несколько месяцев назад два парня, одному было семнадцать, другому восемнадцать, набросились на меня на заднем сиденье машины, пока я была в отключке, – перед тем мы пили, а очнувшись, обнаружила, что они по очереди насилуют меня. Никогда не забуду их сиплых голосов и жаркого, несвежего дыхания на своем лице. По-моему, тяжелое испытание продолжалось от пяти до семи часов. Рассказывать обо всем этом советникам в «Расти вместе» было трудно, однако у меня появилось то, чего я не ожидала: первые намеки на облегчение.

Правда, передышка оказалась недолгой. Не зря позже в разоблачительной статье в «Нью таймс», еженедельной газете из концерна «Виллидж войс», центр «Расти вместе» прозвали «Страдать вместе». Статья вышла в декабре 2004 года, через семь лет после того, как я поступила в «Расти вместе». Там сообщалось, что воспитанников «избивали, связывали, сажали в одиночные камеры и систематически унижали». В статье называли семьи, которые подали в суд на «Расти вместе» за то, что центр вместо помощи причинял их детям страдания. Рассказали о девочке, которой советник сломал руки, о мальчике, который пытался покончить с собой, – его так и не направили к психологу. Одна мать назвала программу «концентрационным лагерем для воспитанников и родителей». В статье также писали, что некоммерческое учреждение «Расти вместе» собирало примерно по миллиону долларов в год за счет пожертвований и гонораров – обычно за каждого воспитанника платили 14 тысяч долларов в год. Столько платили родители детей, многие из которых попадали в «Расти вместе» по решению суда. Не знаю точно, кто заплатил за то, чтобы туда отправили меня, ведь у моих родителей денег не было. Через полтора года после выхода статьи в «Нью таймс» центр закрылся навсегда. Но в течение двадцати лет он служил адской дырой для таких детей, как я.

Система «лечения» в «Расти вместе» напоминала детский вариант «Анонимных алкоголиков», только шагов там было не двенадцать, а шесть. Но, в отличие от «АА», основу программы составляло натравливание детей друг на друга, пока мы пытались переходить на другой шаг или «уровень». Вновь поступивших называли «новичками», и целью было перейти на уровень «старичков». Тем, кому это удавалось, в награду позволяли командовать другими детьми. Новичкам не разрешалось передвигаться по территории без того, чтобы «старичок» не держал его за пояс или «постоянно не сопровождал». Иначе говоря, в «Расти вместе» не было никакого уединения – ни в туалете, ни в душе, нигде. Система постоянного сопровождения не просто делала насилие возможным, она его активно поощряла.

Давать одним детям власть над другими и позволять их ограничивать было противозаконно, однако такой способ, видимо, приносил свои плоды с финансовой точки зрения (если поручаешь воспитанникам управлять друг другом, не нужно нанимать столько платных сотрудников). Результатом стала атмосфера, как в «Повелителе мух», с ужасными ритуалами-испытаниями и почти постоянным психическим и сексуальным насилием. Хотя мальчикам и девочкам теоретически не позволялось общаться друг с другом, я подружилась с худощавым бледным мальчиком по имени Крис. Если в «Расти вместе» попадали мальчики старше и крупнее, они выбирали в жертву именно его, решив, что его можно безнаказанно насиловать. После их издевательств над Крисом я держала его за руку и говорила, как мне жаль. Глядя в его пустые серые глаза, я беспокоилась, что какая-то его часть уже умерла – он и весь вскоре отправится следом. Не менее безжалостно обращались друг с другом девочки. Банда самых злобных мучила одну девочку, которую я знала; ее держали, не давая двигаться, и насиловали с помощью самых разных предметов. Я поклялась себе, что со мной такого не случится; еще задолго до «Расти вместе» я была сверхбдительной и причин меняться не видела.

Опасность была повсюду. Сотрудники либо закрывали глаза на происходящее, либо проявляли жестокость. Был один охранник, белый, с кудрявыми светлыми волосами и густым ярким загаром, которого мы прозвали Мордоворот. Он любил хватать детей и швырять их о пол или о стены. Тем временем Рослин, девица латиноамериканского происхождения, была закомплексована на своей власти. Она творила с нашей психикой то же самое, что Мордоворот творил с нашими телами. Казалось, она получает удовольствие, унижая нас.

Еда была отвратительной, и меню ужинов оставалось неизменным.

В понедельник – тако; во вторник – стейк «Солсбери» (котлета из фарша). По средам нам наливали отвратительный грибной суп. Я терпеть не могла грибы, но заставляла себя есть, потому что знала: тех, кто не доедает до конца, заставляли сидеть за столом, пока они не подчинялись и не съедали все. Как-то в среду я все же не смогла это съесть. От запаха водянистой серой жидкости меня затошнило. «Ешь!» – закричала Рослин, и я попыталась. Но после нескольких ложек я не выдержала, и меня вырвало прямо в миску. Рослин расплылась в садистской улыбке. «Нет проблем, – сказала она. – Ешь все до конца».

Сотрудники часто повторяли: «То, что здесь происходит, здесь и остается». Чем дольше я жила в «Расти вместе», тем больше понимала, почему так происходит. Правила были жесткими. Мальчиков заставляли бриться почти налысо. Зато девочкам не позволяли брить ноги и подмышки. Нас как будто хотели пометить, чтобы мы и внешне выглядели такими ненормальными, какими они представляли нас внутри. Чтобы «держать нас в рамках», применяли обыски с раздеванием и перцовые баллончики. Вместе с тем грязное, запущенное здание центра кишело тараканами и крысами.

Однако каждую пятницу родители воспитанников собирались в большом, хорошо освещенном зале, который все это скрывал. Вечер пятницы назывался «открытым». Хорошо помню, какой цирк устраивала администрация. Представьте себе в одном конце зала пятьдесят взрослых, в другом – их «проблемные дети» в одинаковой форме – темно-синий верх, низ цвета хаки. До начала «открытого вечера» родителей и детей разделяли специальной перегородкой. Но, когда собрание начиналось, перегородку убирали, из динамиков гремела музыка, и нас, детей, заставляли петь. Мы знали: если откажемся, нас отправят в «белую комнату».

«Я обещание, я возможность», – щебетали мы, больше похожие на младшеклассников, чем на проблемных подростков, с которыми жестоко обращались. «Я Обещание с большой буквы О. Я большой узел возможностей. И я учусь слушать глас Божий. Я стараюсь сделать правильный выбор. Я обещаю стать всем, чего хочет от меня Бог».

Затем персонал вручал микрофон кому-то из матерей или отцов и просил описать дурные поступки их детей. Выбранные родители читали по бумажке: пьянство, мелкие кражи, драки, вспышки насилия, что угодно – и ни слова о том, какую роль сыграли они сами в таком поведении их детей. Все равно что смотреть на обвинителей на судебном процессе, только когда микрофон наконец передавали обвиняемым, им не позволялось говорить в свою защиту. Ожидалось, что мы будем в чем-то признаваться. Только признавшись, мы могли продвинуться вверх в иерархии, которая отделяла тех, кто наказывал, от наказуемых.

Вот вкратце что происходило в центре в течение дня. Другие акты насилия случались каждую ночь, когда нас увозили ночевать в приемные семьи, одобренные администрацией «Расти вместе». Как правило, мы ночевали в семьях тех детей, которые были записаны в программу; чаще всего их родители принимали по пять детей одновременно. Все эти дома, включая и мой, потому что мои родители иногда брали детей на ночевку, были отремонтированы, чтобы соответствовать требованиям «Расти вместе». Со стен снимали картины, зеркала и все, что можно было разбить. Убирали кухонные ножи. В ванных оставались только раковина, унитаз и умывальник. Обычно окна и двери тех комнат, где мы спали, оснащали сигнализацией. Отбой объявлялся в 22:00, и мы не могли выйти из комнаты до следующего утра. Нельзя было пойти даже в туалет. Приходилось терпеть или справлять нужду в ведро.

В «Расти вместе» был один ритуал, который я принимала: от нас требовали перед сном делать записи в наших дневниках. Персонал называл эти записи «нравственным учетом». Нам велели записывать все дурные поступки, которые мы совершили, болезненные издевательства, которые мы вытерпели, – и как то и другое на нас повлияло. Чем в большем количестве проступков вы признавались, тем выше в иерархии вам позволяли подниматься, что означало больше свободы – например, право ходить в туалет без присмотра или право посещать школу за пределами исправительного центра. Особенно приветствовали «нравственный учет», который включал сексуальное насилие или подростковый секс. При таких стимулах многие дети просто все выдумывали. Однако мне не нужно было лгать. Мне и без того хватало ужасных переживаний. Вначале я надеялась, что, прочитав мои исповеди о насилии, которому я подвергалась, персонал примет меры и накажет моих обидчиков. Может быть, можно призвать к ответу мальчишек, которые насиловали меня на заднем сиденье машины? Но вскоре я поняла, что цель дневников была другой. Целью было собрать сведения, с помощью которых персонал мог держать нас, заключенных, «в узде».

С тех пор я с перерывами веду дневник. Иногда мне казалось, что запись того, что произошло и как я себя в связи с этим чувствовала, – единственное, что позволяло мне не сойти с ума. Но тогда, в том жутком месте, именно ведение дневника – а не тараканы и грибной суп – в конечном счете меня и сломило. Я вынуждена была записывать синими чернилами на белой бумаге даже некоторые из тех зверств, которым меня подвергали, но не имела возможности ничего с этим сделать. Советники говорили, что заявили в полицию по поводу моего обвинения в изнасиловании, но, очевидно, те мальчишки сказали, что я согласилась заняться сексом «на троих» добровольно, поэтому никаких обвинений им не предъявили. Вот что помогло мне понять правду. В «Расти вместе» моя боль была всего лишь нездоровым видом валюты, ценной лишь в том случае, если с ее помощью покупать подъем по предполагаемой «лестнице достижений» программы. Как только я это поняла, заново возвела вокруг себя кирпичную стену. «Видишь? Все бессмысленно, – ругала я себя. – Всем плевать. К черту этот мир!»

Я стала убегать. Снова и снова. Иногда убегала из машин, в которых нас перевозили из «Расти вместе» к месту ночевки. Как только разблокировали дверцы, я выскакивала из машины и бежала. Такой способ был легче всего. В других случаях я дожидалась, пока нас запирали в приемных домах с засовами и сигнализацией. Потом находила какой-нибудь острый предмет, приставляла к своему горлу и угрожала покончить с собой. Чаще родители, у которых я ночевала, уступали. Кому нужно возиться с мертвым подростком у себя на кухне? Они открывали двери и позволяли мне бежать в ночь. Я была относительно свободна, пока меня не ловили и не возвращали в «Расти вместе». Хотя обычно в бегах я скрывала свое имя, представляясь всем, кто спрашивал, Рейчел (моя «кличка в бегах»), найти меня оказывалось нетрудно. Сотрудники центра вычислили, где я чаще всего слонялась и просила милостыню. Обычно я стояла возле «Данкин Донате». Рано или поздно меня находили и водворяли в «белую комнату». Но, как только представлялся удобный случай, я снова убегала.

Вот лишь небольшая доля того, что я пережила до того, как встретила Эппингера.

Может быть, это поможет объяснить, почему я так легко села в лимузин к незнакомому старику. Дело было не только в том, что несколько часов назад меня зверски изнасиловали и я бежала, спасая свою жизнь. Еще раньше я много лет чувствовала себя никудышной, ничего не стоящей. Иногда мне казалось: то, что заставляли меня говорить советники в «Расти вместе», было правдой. Я в самом деле была шлюхой, неряхой, раздолбайкой.

Но даже если я в самом деле стала той, кем меня считали, то не всегда была такой. Когда-то я была дочерью, сестрой, обожаемой маленькой девочкой. Я не любила о том думать. И все же сейчас я понимаю: такие мысли жизненно важны. Возможно, воспоминания о лучшем времени, о времени, когда я обладала ценностью, – то единственное, что не позволяло мне сдаться.