Читать книгу Ничья девочка. Незабываемые воспоминания женщины, осмелившейся противостоять Джеффри Эпштейну и Гислейн Максвелл - Группа авторов - Страница 6

В моих первых воспоминаниях дядя Спид подхватывает меня на руки и сажает на свою любимую неоседланную лошадь. В три года мне кажется, будто земля осталась где-то далеко внизу. Стараясь удержаться, я вцепляюсь в лошадиную гриву. Мне нравится сидеть так высоко, но оставаться там надолго не получается. Мама боится, что я упаду, и ругает старшего брата отца за то, что тот подверг меня опасности. Моя первая короткая верховая прогулка многое во мне изменила. С тех пор я одержима животными, особенно лошадьми.

Слушая родственников, я привыкла гордиться тем, что в нашей семье есть спортсмены, ковбои и герои войны. Отцу всегда нравилось рассказывать, как он и его братья получили имена. Их отец Фред во время Второй мировой войны служил радистом, но больше всего ему нравилось летать в облаках. В Англии, где он служил в 8-м полку ВВС, Фред был стрелком на В–17. В 1945 году, когда ему было двадцать шесть лет, его наградили медалью «За воздушные операции». Для моего дедушки Фреда это все решило. Когда он вернулся домой в Калифорнию и они с бабушкой Дейзи решили обзавестись детьми, он настоял на том, чтобы имена сыновей были связаны с его страстью. Первым родился Спид (Скорость), затем мой отец Скай (Небо) и, наконец, Джет (Реактивный самолет). У бабушки с дедушкой были и дочери, но им дали обычные имена: Сэнди и Кэрол.

Отец и его братья и сестры росли в 1960–1970-х годах в Сакраменто, городе, который сильно отличался от Сан-Франциско, хотя их разделяет всего сто миль. В то время как хиппи в сан-францисском районе Хейт-Эшбери одевались в «варенку», выступали против войны и за свободную любовь, соседи отца носили джинсы «Рэнглер», придерживались консервативных взглядов и верили в пользу тяжелого труда.

Например, мой дядя Джет в восемь лет вел уроки американской кадрили; тем же самым он зарабатывает на жизнь и сейчас. Отец любил все чинить руками. Долговязый, улыбчивый, он редко где-то появлялся без своей стетсоновской ковбойской шляпы.

Моя мама Линн была более свободолюбивой. Она родилась в 1960 году у моей бабушки Шелли и ее второго мужа, которого я никогда не видела. Их брак окончился три года спустя, когда родилась мамина младшая сестра. После того Шелли отправила обеих дочерей жить к Диди, своей матери, в Ричмонд (Вирджиния). Моя бабушка по материнской линии в свое время входила в теннисную команду Колледжа Вассара, стала одной из первых профессиональных теннисисток в стране и бросать спорт не собиралась. В 1960-х годах Шелли держалась рядом с дочерьми, служа главным тренером в клубах Вирджинии-Бич и Ричмонда. Но в 1970 году она переехала на 800 миль западнее, в Чикаго, свой родной город, и стала управляющей теннисным клубом. Не знаю, удалось ли матери справиться с тем, что ее бросили.

Несмотря на то что Шелли жила отдельно, она установила для дочерей много правил. И мама, и ее сестра (которую тоже зовут Вирджиния) должны были коротко стричь волосы, что мама терпеть не могла. Зато бабушка Диди выросла в богатой семье, и для нее внешность много значила. Она хотела вырастить из своих внучек хорошо воспитанных красавиц-южанок.

Потом Шелли вышла замуж в третий раз, за высокопоставленного теннисиста по имени Бакки Уолтерс-младший, и переехала во Флориду, где вступила в теннисный клуб Палм-Бич. Тогда она послала за дочерьми, но моя мать после приезда ясно дала понять, что не хочет расти с отчимом, не говоря уже о старшем сводном брате (у Бакки был сын от предыдущего брака). Мама и Шелли постоянно ссорились. Мама всегда была упрямой и презирала новую семью, тем более что прежде ее мать, судя по всему, не слишком заботилась о детях. Как бы там ни было, мама сбежала и автостопом добралась до Сан-Франциско. Я не очень много знаю о том, как прошло ее путешествие, зато знаю, что она начала называть себя хиппи и отрастила длинные рыжие волосы. В шестнадцать лет она вышла замуж за военного по имени Крег, и у них вскоре родился сын Дэнни. В семнадцать лет мама развелась и снимала квартиру вместе с еще одной матерью-одиночкой. Хотя забот у нее было выше крыши, она каким-то образом окончила среднюю школу.

Как-то после обеда, покупая Дэнни рожок с мягким мороженым в «Дейри Фриз», мама познакомилась со Скаем Робертсом, симпатичным парнем с рыжеватыми волосами в ковбойской шляпе. Они сразу же влюбились друг в друга – во всяком случае, так мне всегда рассказывали. Скаю понравилась огненно-рыжая грива Линн, ее веснушки и широкая зубастая улыбка. Линн понравилось, как Скай расхаживал с важным видом – и как его не оттолкнуло то, что у нее уже есть ребенок. Позже отец отрастил пивной животик и то, что я называю «робертсовским носом», широким у основания и луковицеобразным на конце. Но тогда он был высоким и стройным, с коротко стриженными бородкой и усами. Мама не смогла устоять.

С самого начала отец обращался с Дэнни как со своим родным сыном. Он сказал, что хочет еще детей, чем тронул мамино сердце. Может быть, думала она, их семья будет лучше той раздробленной, из которой она вышла. В декабре 1982 года мои родители обвенчались в лютеранской церкви Святого Петра в Элк-Гроув, южнее Сакраменто. Через восемь месяцев у них родилась я: Вирджиния Ли Робертс. Все называли меня Дженна. Согласно семейной легенде, после моего рождения бабушке Шелли захотелось помириться с мамой, старшей дочерью, с которой они отдалились друг от друга. После ряда междугородних телефонных звонков они с матерью помирились, и вскоре отец, мать, Дэнни и я уже мчались на восток в подержанном автодоме «Уиннибаго», который они купили по дешевке.

Первое, что поразило меня во Флориде, – океан. Прежде я еще никогда его не видела. Мне нравился соленый запах. Сначала мы жили у бабушки Шелли в Уэст-Палм-Бич, недалеко от пляжа, и вскоре я многое о ней узнала.

Она не позволяла нам называть ее «бабушкой» – наверное, потому, что не хотела подчеркивать свой возраст. Мы, дети, должны были называть ее Гамма. Более того, она, кажется, просыпалась с «Кровавой Мэри» в одной руке и сигаретой в другой. Самые жаркие часы Гамма всегда проводила у бассейна в своем теннисном клубе, и ее уже коричневый загар все темнел и темнел. Она часто играла в нарды с друзьями. В сумочке носила флакон с детским маслом. Были у нее и другие странности. Фанатка чистоты, Гамма была из тех женщин, которые закрывали мебель пленкой; когда я причесывалась, она выгоняла меня на улицу. Педагогическая жилка у нее отсутствовала. Но я восхищалась тем, как она жила на своих собственных условиях. Учитывая стремление Гаммы все контролировать, мама не хотела долго жить с ней под одной крышей. Вскоре родители нашли небольшой одноэтажный дом в стиле ранчо с тремя спальнями в Локса-хатчи, городке примерно в получасе езды от Уэст-Палм-Бич. Сейчас в Локсахатчи разводят призовых лошадей, но тогда городок славился своими жителями-отступниками, свободными правилами землепользования и экзотическими животными. Отчасти окруженный цитрусовыми рощами, Локсахатчи граничил с последним оставшимся участком северных болот Эверглейдс. Живя рядом с дикой природой, наши новые соседи позволяли себе держать не только разбитые школьные автобусы во дворах, но также игуан, павлинов, альпак и эму. Много лет спустя один сосед хранил в морозильнике в гараже труп краснокнижной пантеры. Таким был Локсахатчи в 1980-е: диким, независимым, далеким от цивилизации.

Наш новый дом был неказистым, но родители, как могли, старались его улучшить. Мама посадила в палисаднике подсолнухи и маргаритки. Отец засеял газон травой, построил сарай, возвел амбар. А я? Днем я исследовала лес, граничивший с нашим участком. В нашей части Флориды росли два вида кипарисов, не похожие на высокие итальянские кипарисы, которые я помнила по Сакраменто. Флоридские кипарисы росли в местах, пропитанных водой. Помню, сосед объяснял, что болотный кипарис, тонкий и легкий, получил свое название, потому что сбрасывал листву зимой. Но больше меня завораживало то, как эти деревья, когда вода поднималась, выращивали особые корневые системы – все называли их «коленями». Они росли из земли, погруженной в воду, и тянулись вверх, доставляя кислород кроне. Эти кипарисы умели выживать – некоторые из них прожили шестьсот лет, – и я восхищалась ими. Кроме того, я любила то, что можно было увидеть с самых верхних ветвей самых высоких ежовых сосен, которые растут на болотистой почве. Я, бывало, забиралась наверх и прыгала вниз, как опоссум, смеясь, когда мир переворачивался с ног на голову. Я так здорово лазала по деревьям, что родители прозвали меня Питером Пэном. Конечно, летать я не умела, зато была бесстрашной и уверенной, как будто в самом деле умела летать.

Месяц спустя мне исполнилось пять лет, и мама отвела меня в детский сад при Хейверхиллской баптистской дневной школе. Занятия продолжались всего несколько часов в день и в основном были рассчитаны на то, чтобы дети привыкли к школе. И все же у меня сохранился табель с рисунком: два улыбающихся ребенка, мальчик и девочка, которые сидят вместе на полу и оба держат на коленях открытые книги. Помню радость, какую я ощутила той осенью, когда научилась читать. Как я изумилась, узнав, что есть такое место, как библиотека, где любой может брать книги бесплатно.

Через пять месяцев после того, как я пошла в Хейверхилл, в феврале 1989 года, родился мой младший брат, Скай Рокет Робертс. Я называла его Скайди Вами или просто Скайди. Когда его привезли домой из клиники, родители поставили его колыбельку в мою комнату, и мне казалось, что он почти мой ребенок. Ночью, если он плакал, именно я вставала и утешала его. Я обожала Скайди, и, когда он подрос – блондин с карими глазами, очень красивый, – начало происходить что-то хорошее. После рождения Скайди мама какое-то время работала кассиром в банке, но ушла после ограбления, когда грабители держали ее под прицелом. Теперь я понимаю, как ее напугало то происшествие, но в то время оно казалось нам, детям, благом: мы радовались, что мама проводит с нами больше времени. Отец начал искать работу на стройках и в ремонтных организациях. Мой сводный брат Дэнни рос задиристым парнем. Даже после того, как ему в драке выбили передний зуб, он всегда как будто искал неприятности на свою голову. Но он был моим старшим братом и заботился обо мне. Отец и мать все чаще ходили с пивными банками в руках. И все же я была счастлива – думаю, и мои близкие тоже. В те дни меня радовало сознание, что маме нравится иметь дочь. У меня сохранился детский альбом, который она для меня сделала; там так много фото, что он с трудом закрывается. Вот я сижу на стуле рядом с моей любимой трехцветной кошкой; я босиком на пляже, кидаю лопаткой песок в ведро; я в костюме Белоснежки на Хеллоуин. Там же сохранилась прядь моих волос, перевязанная розовой лентой. Мама без конца что-то писала, обращаясь ко мне. Она называла меня: «Моя особенная девочка!» Когда у меня вылезли веснушки, совсем как у мамы, она называла их «ангельскими поцелуями» и уверяла, что они меня красят. И со Скайди мама мне полностью доверяла. Однажды, когда мы играли в песочнице под домом на дереве, который построил для нас папа, Скайди дернул меня за футболку. «Сестренка!» – сказал он. Обернувшись, я увидела, что он показывает на змею, которая ползла к нам. Я не особенно боялась рептилий – однажды я даже держала ящерицу в обувной коробке под кроватью и каждую ночь наливала воду в крышечку, чтобы ящерица пила, – но интуиция подсказала, что эта змея опасна. Я схватила Скайди и побежала к дому, громко крича. Выскочив на крыльцо, мама увидела смертельно опасную мокасиновую змею, которая ползла в траве. Позже она говорила, что я спасла Скайди жизнь.

Мне нравилась наша улица. Мы жили во втором доме слева на Рэкли-роуд, совсем рядом с семьей Рэкли. Можно подумать: раз наша грунтовая дорога носила их фамилию, Рэкли наверняка жили на самом лучшем участке земли. Судя по всему, они распродали самые лучшие куски земли вокруг, а себе оставили самые грязные и запущенные. К тому времени, как мы там поселились, клан Рэкли можно было назвать типичной деревенщиной. Они были грубыми, жесткими, держали множество брехливых собак, а перед их домом не было палисадника.

На нашем участке был маленький прудик с крошечным островком посередине; после того как отец построил узкий мост, который связывал островок с ближайшим куском берега, остров стал моим любимым местом. Я проводила там многие часы за чтением, рисованием и мечтами о том, какой станет моя жизнь. Однажды, когда там мечтала, я увидела, как аллигатор схватил черепаху, огромную, словно автомобильная шина, которая высунула голову из воды. Я никогда не видела такую большую черепаху, поэтому мне, конечно, захотелось ее поймать. Мама сказала, что я должна спросить Рэкли.

– Они научат, что делать, – сказала она.

И они научили. Один из мальчиков Рэкли – их было несколько, в том числе близнецы – насадил на крючок с колокольчиком кусок мяса и забросил его в воду. Через два дня, когда колокольчик зазвонил, я в благоговейном ужасе наблюдала за тем, как братья Рэкли вытащили окровавленную черепаху из пруда. Челюсти у нее щелкали. Позже в тот же вечер в нашу дверь постучали – еще один мальчик Рэкли. Он сказал, что его мама сварила черепаховый суп и приглашает нас его попробовать. Я поблагодарила, но отказалась. Тогда я уже решила, что хочу стать ветеринаром, – с тех пор, как услышала, что за заботу о животных некоторые люди платят. Поэтому есть черепаху мне не хотелось. Я просто разволновалась, так близко увидев острый черепаший клюв и чешуйчатый панцирь.