Читать книгу Полевые цветы - Группа авторов - Страница 2

– Боже милостивый, она просто чудо!

Такими обычными для любого отца словами Ральф Теннант приветствовал появление на свет своего второго ребенка. Это произошло 30 сентября 1892 года в Лондоне, на первом этаже дома номер 20 по Рейнлаф-Роуд.

Ребенок и в самом деле был замечательным – около шестидесяти сантиметров ростом и весом почти пять килограммов, с густыми черными волосами. Девочка внимательно смотрела ясными, широко раскрытыми глазами, ее руки с длинными пальчиками изо всех сил хватали воздух, она оглушительно кричала, словно выставляя напоказ свое красное горлышко.

Ральф взял малышку у сиделки и поднял перед собой, обхватив ее огромными ладонями под мышками. Новорожденная умолкла. Ее крупная головка, похожая из-за курчавого хохолка на спелую репку, упала ей на грудь. Но даже несмотря на это, она взглянула на отца смело и непокорно, после чего энергично заколотила ножками, обернутыми кружевным покрывалом.

– Чудо, – объявил Ральф, счастливо улыбаясь сиделке, – она просто чудо. Как по-вашему?

– Красивая девочка, сэр, – ответила сиделка, как и положено в подобных случаях.

– Ты красивая? – осведомился Ральф у дочери, укладывая ее поудобнее у себя на руках и рассматривая ее красное личико. – Пока еще нет, но скоро можешь стать настоящей красавицей.

Он аккуратно пальцем повернул голову девочки. На ней еще можно было увидеть следы борьбы за жизнь: кровь и слизь за ушами, слипшиеся волосы.

– Папа, можно мне посмотреть?

Рядом с ним стоял пятилетний Обри Теннант в ночной рубашке. Было уже девять часов вечера. Он потирал одну босую ногу о другую, стараясь таким образом хоть немного согреться. Мальчик два часа прислушивался к происходящему у двери своей спальни, томясь от нетерпения. Даже его богатого воображения, а воображение у Обри было действительно богатым, не хватало, чтобы представить картину появления на свет ребенка. Но судя по тому, сколько для этого требовалось помощников, он понимал, что это должно быть непросто.

Простояв два часа, дрожа от холода и волнения, он наконец услышал крик, сначала сдавленный, потом пронзительный. Дверь спальни матери распахнулась, и новорожденную передали на руки отцу.

Теперь Обри, дрожа как осиновый лист, в полумраке готовился к тому, что ему предстоит увидеть.

Отец и сиделка повернулись к нему. Оба они улыбались. Ральф Теннант протянул ему свободную руку.

– Конечно, можно, старина. Теперь у тебя есть симпатичная сестренка. Вот она. – Он обнял сына за плечи и слегка наклонился, чтобы мальчик мог рассмотреть личико малышки.

Обри посмотрел, перевел взгляд на отца и вздохнул. Он сразу все понял. Обри уже не впервые за свою недолгую жизнь почувствовал себя старым. Старым не по сравнению с младенцем, а даже старше Ральфа. Обри всегда казалось, что предназначавшиеся ему так называемые радости жизни – веселье, энергия, беззаботность – достались не ему, а отцу. И сейчас, глядя на лежавшую у Ральфа на руках новорожденную девочку, он испытал разочарование, к которому был готов. Он давно боялся этого. На свет появился еще один из них.

Ральф нежно сжал плечи сына.

– Что скажешь, старина?

– Не очень-то она симпатичная.

– Какие глупости! – Сиделка закатила глаза и поджала губы. – Прекрасная малышка.

Ральф даже не взглянул в ее сторону. Вместо этого он сказал Обри:

– Ты прав. Сейчас она словно мятый обрывок красной бумаги. Все младенцы такие. Но потом она расцветет, расправится, и вот увидишь, у нее скоро пропадут эти смешные морщинки.

– Понятно.

– А теперь ты должен вернуться в постель, здесь холодно, и тебе пора спать. А завтра утром ты снова увидишь свою сестру.

– Хорошо.

Обри повернулся и побрел по коридору. И вдруг вспомнил, что забыл кое о чем спросить.

– Как мама себя чувствует?

– С твоей мамой все в порядке, но она очень, очень устала. Сейчас я как раз хочу к ней сходить. Передать ей, что ты ее любишь?

Обри кивнул. Ему хотелось бы увидеть маму самому, но все вокруг было словно опутано секретами взрослого мира. Глубоко вздохнув, он отправился к себе в комнату.

Ральф снова обратился к дочери:

– Пойдем посмотрим, как наша мама.

Он направился к двери спальни, но сиделка, сильная рослая женщина, вежливо, но твердо преградила ему дорогу:

– Миссис Теннант пришлось нелегко, сэр.

– Я знаю, поэтому и хочу ее увидеть.

– Я все же думаю, сэр, что лучше ее сейчас не беспокоить.

– Мадам, – сказал Ральф с широкой, холодной улыбкой на губах. Если бы сиделка состояла на постоянной службе в его доме, она бы знала, что означает эта улыбка. – Я собираюсь увидеть свою жену.

– Она очень слаба, сэр. – Сиделка совсем не знала этого человека, поэтому говорила то, что считала нужным.

– Я это прекрасно понимаю. И полагаю, что супружество подразумевает помощь друг другу «в болезни и здравии». Так что я сейчас пойду к ней, даже если мне придется для этого убрать вас с дороги силой.

Никогда в жизни ни один джентльмен, занимающий в обществе такое высокое положение, как Ральф Теннант, не разговаривал с ней подобным образом. У сиделки отвисла челюсть, она потеряла бдительность, и Ральф без лишних разговоров прошел мимо нее в спальню жены.

Первое, о чем подумала Венеция через несколько секунд после того, как ее дочь появилась на свет: «Больше детей у меня не будет».

– Больше детей у меня не будет, – произнесла она так выразительно, что и акушерка, и доктор с удивлением отвлеклись от нижней части тела пациентки и посмотрели на ее верхнюю часть, о которой успели совершенно забыть за последние часы.

– Вы не должны так говорить, моя дорогая, – попытался возразить ей доктор Эггертон, хотя, по правде говоря, ему не хотелось бы столкнуться еще раз с подобным случаем тяжелых родов.

Когда наконец, несмотря на все протесты, Ральфа все же удалось выставить из комнаты, Венеция закрыла глаза, стиснула зубы, стараясь думать только о муже. Она вспомнила, как кто-то взволнованно сказал: «Крепко застряли плечи». В тот момент ей чудилось, что ее тело должно разорваться на части, но даже тогда ей показалось нелепым, что вся эта боль, все старания свелись только к тому, что застряли плечи. И еще было странно, что эти люди обсуждают то, чего она не могла видеть. После невероятных усилий упрямые плечи были наконец освобождены.

– У меня никогда больше не будет детей, – повторила она, не желая слушать доктора Эггертона.

Атмосфера в комнате немного изменилась. Непродолжительные тревога и волнение сменились хлопотами и радостной суетой. Под ней поменяли простыню, акушерка нажимала ей на живот, чтобы скорее отделился послед, а сиделка и доктор Эггертон осматривали и пеленали ребенка, чьи неодобрительные крики оглашали комнату.

Венеция изможденно наблюдала за доктором. Ей казалось, что одна половина ее кровати превратилась в поле битвы, в то время как вторая осталась неестественно чистой и аккуратной. Сиделка взбила подушки и привычными движениями быстро разгладила чистые простыни. «Они все рады, – подумала Венеция. – Рады, что работа закончилась. И я тоже рада». Вдруг ее обожгла мысль.

– Кто у меня? Скажите скорее, кто у меня родился?

Сиделка подошла к кровати.

– У вас прекрасная девочка, мадам.

– Девочка? Не может быть.

– Девочка, моя дорогая. – Это уже сказал доктор Брюс Эггертон. – Красивая, крупная девочка.

– Крупная?

– Да, почти пять килограммов.

– О боже! – Венеция отвернулась, она почувствовала слабость. Ее разгоряченное тело было покрыто испариной от всего, что ей пришлоось пережить во время родов.

– Вы хотите подержать ребенка, мадам? – Сиделка протянула ей спеленатую малышку.

– Я не могу… У меня нет сил. Просто дайте мне на нее посмотреть, а потом пойдите покажите мужу.

Сиделка отогнула край покрывала, чтобы лучше было видно личико ребенка. Черные глазки, не мигая, словно с осуждением, смотрели на Венецию. Розовый кулачок был прижат к подбородку, будто малышка задумалась о своей судьбе. Венеция слабо улыбнулась:

– Доротея.

– Какое чудесное имя. – Сиделка обвела сияющим взглядом доктора и акушерку. – Я покажу девочку отцу.

Через несколько минут в комнату вошел Ральф с дочкой на руках. Следом за ним появилась покрасневшая сиделка, пытавшаяся слабо протестовать. Доктор Эггертон жестом руки успокоил ее.

Ральф направился прямо к постели Венеции, присел рядом с ней и, одной рукой легко приподняв ее с подушек за плечи, прижал к себе.

– Я люблю тебя, – произнес он. – И люблю ее. Что я еще могу сказать?

– Ты сказал все. Но, Ральф… больше никогда… Мне так больно, и я так устала. Я думала, что умру. – Она тихо заплакала.

– Но ты же не умерла. А теперь нужно отдохнуть, и тебе станет лучше. Обри просил передать, что любит тебя.

– Обри? – Венеция подняла на него глаза. – Бедненький. Как он?

– Как он? Отлично. Вероятно, немного сбит с толку, но не более того. Я отправил его спать.

Эггертон подошел к Ральфу и тронул его за плечо.

– Вашей жене тоже нужно отдохнуть.

– Я знаю, знаю.

Ральф поцеловал жену в волосы и нежно опустил ее на подушку. Он посмотрел на доктора, лицо его сияло от гордости.

– Что скажете о моей дочери, Брюс? Чудо, правда?

– Конечно. Здоровый, крупный ребенок.

– Это точно. Восхитительная девочка.

Последнее, что увидела Венеция перед тем, как погрузиться в счастливый сон, – это удивленные и восхищенные лица склонившихся над ребенком мужа и доктора.

Доротея Теннант, или Тея, как ее называли, с самого нежного возраста восхищала не только родителей, но и всех вокруг. Венеция Теннант была красива, и всем, кто ее знал, было любопытно, станет ли ее дочь столь же прекрасной, когда вырастет. А росла Тея быстро, как на дрожжах, в возрасте одиннадцати месяцев крупная, сильная, бойкая девочка начала ходить. Весь ее облик говорил о том, что все в жизни у нее сложится удачно. Была ли она красива? Никто из окружающих не назвал бы ее красавицей. К тому же она не обладала отличительной чертой характера своей матери – невозмутимостью. Единственное, что Тея у нее унаследовала, – это рост. В остальном она была дочерью своего отца – темноволосая, смуглая, с широкой костью. Как и ее отец, она с трудом могла усидеть на месте, движения ее были порывисты, энергия била ключом, но ее постоянно сдерживали нарекания Венеции по поводу того, как следует вести себя настоящей леди.

Три года спустя, вопреки заявлению Венеции, у Теи родилась сестра Далсимер, и все облегченно вздохнули. Эта девочка наконец-то оправдала их ожидания: белокожая, светловолосая, голубоглазая малютка с самого рождения, казалось, осознавала, какую красоту и изящество она унаследовала.

Викторианское общество любило порядок, и, когда Венеция Д'Акре, красавица знатного рода из Кента, вышла замуж за промышленника Ральфа Теннанта, все в отчаянии развели руками. Венеция благодаря красоте и происхождению была гордостью высшего света. Из-за своего независимого вида всем знакомым ей молодым людям она казалась далекой, неприступной принцессой. Ее отстранненость внушала им любовь к ней, пусть не всегда истинную. Венеция никогда не кокетничала со своими поклонниками. Она была застенчива, любила уединение, которое ограждало ее от окружающего мира.

Но когда Венеция познакомилась на благотворительном бале с Ральфом Теннантом, она не смогла устоять перед ним. Он владел заводом электрооборудования в южном Лондоне и был на десять лет старше ее. Он не замечал никаких преград, решительно смел все условности, разделяющие их, взял ее штурмом, как генералы берут города. Через несколько недель он уже называл ее «старушкой» и возил их с сестрой на свой завод. Этот красивый сильный мужчина был чем-то похож на разбойника и обладал неуемной энергией. Он не обращал никакого внимания на слабые, тактичные возражения по поводу невозможности их с Венецией брака. Его индивидуальность покорила ее сердце сразу, а вскоре он получил и ее руку. Ему удалось убедить леди и лорда Д'Акре, что они уже дали согласие на свадьбу, хотя на самом деле они едва успели привыкнуть к его присутствию в доме. Если бы он потратил больше времени на ухаживание за своей невестой, окружающие успели бы задуматься над его положением в обществе. Но поскольку все были просто сражены его прямолинейностью, то забыли о его слишком промышленном происхождении.

Всего через несколько месяцев Венеция официально стала миссис Теннант и чета поселилась в доме номер 20 по Рейнлаф-Роуд. Ральф был богат, и Венеция сделала дом красивым и уютным. Многие считали, что для нее это не слишком удачная партия, а Ральф не скрывал своего мнения на этот счет.

– Я ее обожаю. У нее прекрасное воспитание и вкус. У меня – голова и деньги. Разве может у нас с ней не получиться? – шокировал он окружающих его аристократов этим риторическим вопросом.

Что касается Венеции, то она просто расцвела. С каждым днем становилась все красивее, оставаясь спокойной и невозмутимой.

Ей было не важно, что из-за мужа пришлось прекратить давать обеды, что он отказывался выезжать с ней за город, считая это пустой тратой времени, и что он принципиально никогда ни с кем не соглашался. Венеция была выше общественных предрассудков, она осталась всеобщей любимицей, и постепенно Ральф был принят в ее круг или, по крайней мере, его стали терпеть ради нее.

Все друзья с радостью отметили, что третий ребенок Теннантов был копией матери, и решили, что эту девочку ждет большое будущее. Далси, как ее называли, была прелестной малышкой, и няню Доркас часто просили принести ее показать пришедшим на чай друзьям. Тею это не беспокоило. Она была совершенно уверена в любви родителей к ней и друг к другу. Еще она была крайне благодарна матери за то, что та понимала: ей куда интереснее копаться в саду вместе с Обри, чем смирно сидеть на диване в гостиной и есть пирожные.

В то время Тея еще прибывала в блаженном неведении по поводу того, что ее семья отличается от других и что отношение к миру, воспитанное в ней отцом, тоже расходится с общепринятым. Она восхищалась его живым умом и любознательностью, но воспринимала это как должное. Ей нравилось, когда говорили, что она похожа на отца, и понятия не имела, что говорившие это считали Ральфа опасным сумасшедшим, а Венецию находили тоже не вполне здоровой, поскольку она вышла за него.

Первые облачка сомнений появились на ясном горизонте, лишь когда Тее исполнилось восемь лет и она пошла в школу Стратленов, что в Куэкс-Гарденс. Начнем с того, что и школа и уроки ей нравились, но вскоре стало очевидным, что прилежных учениц там было немного, а точнее – она одна. Тея была в том возрасте, когда большинству девочек хочется ничем не отличаться от сверстниц. Она, как и все в школе, складывала лист бумаги гармошкой, на каждом сгибе писала число месяца и по мере того, как шли дни, отрывала по полоске.

Но если жажду к знаниям она успешно скрывала, то обуздать свой характер она не могла. И когда им задали сочинение на тему «Прекрасное», Тея стала объектом насмешек из-за выбранного ей подзаголовка «Джойс Каммингс: прекрасная навеки». Джойс Каммингс была старшей учительницей, и Тее с ее бурным воображением казалось, что эта величавая молодая леди вобрала в себя качества Офелии, Изольды и Снежной королевы. Однако мисс Каммингс была эгоистична, самодовольна и ограничена, чего не замечала ее обожательница, считавшая ее идеалом женской красоты, на которую Тея (как сама она мрачно заметила) претендовать не могла.

Сочинение вызвало переполох. Впервые Тея совершенно потеряла осторожность. Нельзя сказать, что она была первой обожательницей Джойс Каммингс, но, несомненно, первой заявившей об этом в открытую. Остальные девочки, маленькие предательницы, все до единой, хихикали, перешептывались и хвалили себя за проявленное лицемерие.

Директриса, мисс Виолетта Стратлен (младшая сестра основателя школы), вызвала Тею к себе.

– Садись, Доротея, – сказала она, указывая на стул с тонкими ножкками и прямой спинкой, предназначавшийся для просителей и нарушителей дисциплины.

Тея села, скрестив под стулом длинные ноги. Девочка всегда казалась себе слишком высокой, ей хотелось куда-нибудь спрятаться, и она натянула на колени передник так, что от подбородка до коленей получился крутой склон, на который она теперь смотрела, чинно сложа руки.

– Вот это твое сочинение на тему «Прекрасное», – сообщила мисс Стратлен, что и так было ясно. – Я хочу поговорить с тобой именно о нем. Мне кажется, Доротея, что у тебя не совсем правильный вкус.

– Да, мадам. – В школе Стратленов было принято называть учительниц «мадам».

– Оно, как всегда, написано ярко, хотя твой почерк оставляет желать лучшего, и ты прекрасно справилась с раскрытием темы.

Наступила пауза, не предвещающая ничего хорошего, мисс Стратлен поднесла крамольные страницы к свету и несколько театрально их просмотрела. Тея вдруг поняла, что эта беседа доставляет директрисе настоящее удовольствие. У мисс Стратлен было крупное бледное рыхлое лицо, и она всегда ходила в сером: в серой юбке и серой блузке со множеством складочек, тянущихся, как рельсы, по ее внушительной груди. Ее руки были такими же белыми, большими и влажными, словно две рыбы. Тее было крайне неприятно видеть свое сочинение в этих руках, подобно поцелую человека, которого терпеть не можешь.

– Как я сказала, – продолжала мисс Стратлен, – по-моему, твоя ошибка в том, что ты неправильно поняла тему сочинения. Несомненно, тебе следовало бы выбрать нечто имеющее меньшее отношение к жизни школы.

– Я просто подумала…

– Нет, нет, дай мне закончить, – нетерпеливо махнула рукой мисс Стратлен. – Ты не подумала, как можешь смутить этим мисс Каммингс? Бедная Джойс.

– Но, мадам, я хотела как лучше…

– Лучше? По-твоему, подвергнув ее вульгарному разбору, ты сделала ей лучше?

– Я не хотела делать никакого разбора, мадам.

Упор на начале фразы заставил мисс Стратлен строго взглянуть на Тею.

– А мне бы не хотелось, – сказала она выразительным контральто, – ставить в известность твоих родителей, Доротея. Инцидент сам по себе того не заслуживает, но если ты будешь вести себя так вызывающе… – Она укоризненно покачала головой. – Ладно, на сегодня достаточно. Тебе придется написать другое сочинение.

– На ту же тему, мадам?

– Конечно. Надо попытаться исправить то, что не получилось. Не стоит писать ни о чем личном, выбери пейзаж, произведение искусства. Я хотела бы увидеть твои способности к критической оценке, а не эмоции.

Мисс Стратлен не знала, что эти понятия для Теи неразделимы. Беседа была окончена.

Тее удавалось не обращать внимания на насмешки одноклассниц, и в этом ей помогла лучшая подруга Андреа Саттон, которая разумно решила считать ее сочинение призывом к свободомыслию и борьбе за женское равноправие. Последнее было возможно, но маловероятно, поскольку единственным представителем противоположного пола, нога которого ступала в школу Стратленов, был учитель классических языков мистер Пардо. Но он казался настолько угнетенным, что вряд ли мог представлять угрозу женским правам. Как бы там ни было, Андреа помогла Тее пережить не самое легкое для нее время, пусть даже ей не удалось представить подругу настоящей героиней.

– Ты это здорово придумала, – благодарно произнесла Тея, когда девочки одевались, чтобы идти домой.

В холл они неизменно спускались последними, из-за того что все время говорили и говорили и из-за того что Тея всегда что-нибудь теряла или у нее рвался шнурок на ботинке.

– Здорово то, что ты сделала, – парировала Андреа. – Это замечательно, благородно. Ты написала то, что было у тебя на сердце.

Тея не раз думала о том, насколько они с Андреа не похожи друг на друга. Она обожала подругу, но немного за нее беспокоилась. В свои десять лет Андреа была настящим дипломатом, способным обратить себе на пользу любые противоречия. Она могла распознать скрытое отношение Теи к чему-либо и превратить его в ясно выраженное мнение или разглядеть в ней едва заметное ранее чувство и четко его сформулировать. Иногда Тее казалось, что она загнана в угол умом своей подруги.

И внешне девочки были настолько разными, что каждый раз, когда Ральф Теннант видел их вместе, он не мог удержаться от смеха и советовал им поступить в цирк, где их, несомненно, ждал успех. Андреа была низенькой худенькой светловолосой девочкой с веснушками, светлыми ресницами и высоким лбом. Она могла показаться совершенно невзрачной, не будь в ней столько уверенности и рассудительности, что с лихвой компенсировало недостатки внешности. Она просто очаровывала людей своей смекалкой и разумными речами. В школе она была единственной подругой Теи, которая уверенно чувствовала себя на Рейнлаф-Роуд. Однако Далси терпеть не могла Андреа.

– Она зануда, – говорила сестра Тее, с изумительной легкостью давая столь несправедивую оценку.

– Да нет же, она не зануда. И все это знают.

– Мне с ней скучно.

– Это другое дело.

– Она уродина и слишком много болтает.

Далси была готова опуститься до откровенной клеветы в выражении своей ревности. По ее мнению, Андреа Саттон воплощала собой крушение мифа о том, что женщине требуется лишь красота и хорший вкус. Андреа не была красавицей, не имела хорошего происхождения, и тем не менее ее все любили. У нее был особый дар заставлять окружающих почувствовать, что если они не с ней, то они как бы исключаются из магического круга, где блистает интеллектуальная элита.

В 1902 году умерла старая леди Д'Акре, и Теннанты переехали в Кент, в Чилвертон-Хаус. Тея осталась в школе Стратленов на пансионе, впервые вкусила сомнительную радость пребывания в чужом доме и начала понимать, почему Андреа стала такой. До сих пор Тея ходила в гости на «игру», «прием пищи» и «беседу», и лишь вторая часть ее визитов отдаленно напоминала то, к чему она привыкла дома. Теперь она получала приглашения проводить целые недели в домах других учениц.

Напряжение тех дней было невыносимо. Шумные, неинтересные разговоры, непривычная еда, незнакомые обычаи. У нее сводило зубы, пока она ждала подходящего момента, чтобы поблагодарить слугу или дать ему на чай. А хуже всего было понимание того, что ее семья совсем иная, что все увиденное ею в других домах – правило, а ее семья – исключение.

Отец Андреа Саттон служил управляющим в банке, Саттоны жили в Фулхэме, в том показном комфорте, что свойствен представителям среднего класса. Мистер Саттон был радушен, но его радушие казалось ненастоящим, вымученным. Он постоянно похлопывал Тею по спине и, разговаривая с нею, наклонялся к ее уху, словно она была глухая. Миссис Саттон была невзрачной, благоразумной и неустанно правильной. У Андреа была старшая сестра, Дорелия, которая уже вышла замуж и которую Тея никогда не видела, но ей казалось, что знала ее всю жизнь, поскольку миссис Саттон только и делала, что с восхищением о ней рассказывала. Слуг было гораздо меньше, чем в доме Теннантов. Всем им было присуще мрачное раболепие, отчего они казались Тее угнетенными. Когда, впервые попав в этот дом, она утром улыбнулась горничной, на лице бедной девушки появилось такое изумление, что Тея пожалела о сделанном.

Подобная атмосфера за столом также была Тее незнакома. Все умолкали, как только появлялась невкусная пища и мистер Саттон раскладывал ее по тарелкам. Затем следовала молитва, отдельная для каждого дня недели. С тех пор Тея не могла даже взглянуть на картофельную запеканку, не помолясь, чтобы это пошло ей на пользу, ни откусить кусочка вареной баранины, не попросив Бога не показаться неблагодарной после еды. За обедом мистер Саттон делал замечания и читал морали, остальные должны были помалкивать, внимая его нравоучениям.

– Южноамериканское олово растет в цене, – объявлял он загадочно за завтраком, и сидящая у чайника миссис Саттон, опрятная, всегда готовая помочь, кивала, чуть заметно улыбаясь, и смотрела на девочек, чтобы убедиться, что он не мечет бисер перед свиньями.

Тея была общительным ребенком и с радостью бы обсудила с мистером Саттоном проблему южноамериканского олова, но не имела об этом ни малейшего представления. К тому же было совершенно очевидно, что ответа не требовалось: в доме Артур Саттон был толстокожим божком. Гиппо Дэйти прозвала его Тея. В зоологическом саду Риджент-парк она видела гиппопотама, и сходство просто потрясло ее.

В течение дня на девочек мало кто обращал внимания, но, если они выходили в сад, за ними наблюдали неотрывно, потому что там «грязь и прочее», по выражению миссис Саттон. Тея заметила, что присущее Андреа непоколебимое спокойствие дома полностью покидает ее. Она плакала, жаловалась и не раз заставляла мать ставить ей в пример Тею. Только когда Андреа оказывалась вдалеке от родителей, она снова становилась собой. Тее особенно запомнилось, как однажды мистер Саттон отбросил газету, и Андреа, улучив момент, утащила ее к себе в спальню, где девочки были в безопасности. Они расстелили газету на ковре и, встав на колени, принялись изучать ее. Тогда Тее стало понятно, как важно для ее подруги узнавать все последние новости.

Переезд за город неизбежно привел к тому, что Тея осталась без подруг, в незнакомом ей мире. Впервые она увидела Чилвертон-Хаус, что недалеко от Эвхерста, еще маленькой девочкой, когда приезжала сюда навестить бабушку и дедушку. Свои первые впечатления она запомнила навсегда. Ей понравилось там сразу, она словно чувствовала, что магнетическая сила этого дома изменит всю ее жизнь.

По тем временам дом не был особенно большим. В нем имелось восемь спален, а стоял он на участке земли в семь акров, на большей части которого рос густой лес. Там устраивались пикники, Венеция рассказывала о них дочерям, это были простые непринужденные встречи, а не сборища, где встречается несколько сотен весельчаков лишь затем, чтобы напиться уже к полудню. Тея увидела дом, когда их экипаж, выехав из Уэльда, покатился с крутого холма. Из высоких печных труб уютно вился дымок. Вскоре стала различима шиферная крыша, поросшая мхом и лишайником. Затем дорогу окружили живые изгороди, и дом стал вновь заметен, лишь когда они свернули к главному входу.

Чилвертон-Хаус были внушительным, но не пугающим. Он казался удобным и уютным. С двух сторон, симметрично и угодливо, словно вежливо поднятые брови, возвышались фронтоны. Рамы многочисленных высоких окон были выкрашены свинцовыми белилами, к главному входу вели закругленные ступени, а серый камень, из которого была сложена веранда, украшали изображения ананасов и других экзотических фруктов. Летом фасад покрывал красный вьюн.

Вдоль задней стороны дома, выходившей на юг, росли персиковые деревья и груши, скрывая длинное узкое окно лестничной площадки. С одной стороны дворик ограждала поросшая мхом кирпичная стена, где была арка, сквозь которую виднелся черный чугунный водяной насос и развешанное на веревках белье.

Чуть правее от окна лестничной площадки двойная стеклянная дверь вела из столовой на террасу. Как и весь дом, терраса была красивой, но совершенно неухоженной. Мох и другая непритязательная растительность пустила ростки по всей длине низкой каменной балюстрады, в которой не хватало двух колонн, из-за чего она казалась похожей на щербатую улыбку. Одна из сломанных колонн использовалась теперь как кормушка для птиц, из другой сделали солнечные часы.

С террасы можно было попасть в самую примечательную часть поместья, Вязовую аллею, которая тянулась на четверть мили до самого Эвхерста. Прекрасные вязы, словно деревянные стражи, стояли вдоль дороги, как и много веков назад, со времен эпохи Тюдоров, когда их здесь посадили.

Вязовая аллея разделила лужайку перед домом на две различные зоны. Та, что справа, перед входом в столовую, была местом отдыха, здесь царил покой. Там витал аромат роз, и ровная, как ковер, лужайка, обсаженная рододендронами, лежала в тени сирени и золотого дождя. Слева от аллеи угадывались детские владения, место для игр и беготни. На газоне стояли любимые детьми качели, пни, лестницы, повсюду валялись обручи, веревки, катушки и прочие атрибуты детских забав. Дальше вдоль аллеи траву не косили, и летом здесь был настоящий шелестящий сад, а зимой – таинственный потерянный мир, куда лишь изредка забредали пасущиеся лошади.

Одним словом, для детей здесь было настоящее раздолье, не особенно ухоженно, но тепло и гостеприимно. Именно таким, думала Тея, и должен быть дом.

Для ее отца было нормальным уехать из города, когда остальные, наоборот, стремились туда вернуться. Но Ральфа Теннанта переубедить не мог никто. Он был без ума от автомобилей, имел две великолепные машины и заявлял в противовес общепринятой точке зрения, что именно автомобили восстановят баланс в обществе и природа станет доступнее горожанам. В маленьком городке Брумли часто можно было увидеть чету Теннант, не спеша едущую по улице в своем фыркающем «принсе» – Венеция в газовой косынке поверх шляпы, а Ральф в великолепном охотничьем клетчатом костюме. Иногда, что, впрочем, не было так уж необычно, в них летел какой-нибудь фрукт и раздавались крики «Не воняй!» и «Проваливай!». Тогда Ральф останавливал машину, выходил из нее и имел с обидчиком беседу, проявляя при этом всю силу своего обаяния и несомненные технические познания, в результате чего оппонент осознавал свою отсталость и признавал ошибку.

В сочельник 1913 года Тея поехала на велосипеде в Эвхерст, чтобы отправить письмо. У нее был «Бистон Хамбер», очень хорошая модель, Ральф просто не мог купить не самое лучшее. Но, несмотря на это, велосипед был для нее самым неудобным видом транспорта. На трассе, которую нельзя было назвать ни дорогой, ни даже тропой, ведущей от боковых ворот Чилвертон-Хаус к шоссе на Эвхерст, было полно глубоких ям, и, чтобы не так трясло, нужно было все время ехать по узкому, поросшему пучками травы гребню в самом центре дороги. Тея придерживала шляпу, поля которой постоянно качались, велосипед так трясло, что шляпа могла в любой момент слететь, или могли растрепаться волосы, или случиться и то и другое.

– Добрый день, мисс Тея.

– Ох, добрый день, Уильям. – От того, что велосипед трясло, голос ее дрожал и был подобен блеянию. Посмеиваясь над собой, она притормозила.

Главный садовник Чилвертон-Хаус Уильям Роулз стоял за изгородью в тени под елями. С ним был его семнадцатилетний сын Джордж. Тея заглянула через забор и увидела, что с ними ее старый пони Джо, на котором она каталась в детстве.

– Привет, Джо!

Она протянула руку, и Джордж подвел к ней пони. Он был запряжен в грубые оглобли, от которых тянулись в лес толстые веревки. Тея потрепала его по губам и поцеловала в белую звездочку во лбу.

– Что они с тобой делают, Джо?

– Рождественская елка, мисс, – таинственно произнес Джордж.

Он был рад, что ему удалось заговорить с ней, хотя это было лишь малой толикой того, что ему хотелось сказать. Розоволицый, высокий, с длинными светлыми волосами, Джордж Роулз был более чем немного влюблен в Тею. И радость от того, как засияло ее лицо, была ни с чем для него не сравнима.

– Ну конечно! Елка! Можно я посмотрю?

– Тогда придется немного подождать, мисс. Мы только начали ее рубить.

– Я не против. Я пойду посмотрю, какую вы выбрали.

Она прислонила велосипед к дереву и полезла через забор. Для леди это был необычный поступок, от которого у Джорджа в груди вспыхнул огонь страсти, он покраснел, увидев, как длинные ноги Теи описали дугу над верхней перекладиной забора. Его отец, заметив это, раздраженно взял пони под узцы и повел его вдоль опушки.

– Принеси лопату, – резко приказал он, обернувшись через плечо.

Джордж пробурчал что-то в ответ и подчинился.

– Вот эта? – спросила Тея, когда он вернулся. – Выше, чем та, что была в прошлом году. Она будет отлично смотреться. – Тея обхватила ствол руками и взглянула вверх, меж темных душистых лап. Ее шляпа под весом распущенных волос соскользула ей на спину. – Будь ты неладна! – Она развязала шляпу, бросила ее на землю, скрутила волосы и, словно делая что-то неприятное, закрепила их шпилькой.

Джордж смотрел на нее с восхищением. «Какие прекрасные волосы у мисс Теи», – думал он.

– Не стой сложа руки, – приказал Уильям. – Иди копай.

Бедный Джордж с пылающими щеками сразу же принялся копать и поэтому не заметил сочувственной улыбки, которой одарила его Тея. Но, поймав взгляд Уильяма, вовремя изменила выражение лица.

Невысокого роста, Уильям Роулз не требовал от жизни многого. Будущее состояло для него исключительно из работы, которую нужно будет выполнить. Эта точка зрения укрепилась у него еще больше, когда не стало старых леди и лорда Д'Акре и он перешел на службу к Теннантам. Было время, когда Уильям хорошо понимал цепь бытия, по крайней мере насколько она затрагивала лично его. Он знал, кому подчинялся, кто подчинялся ему и как все должно быть. Теперь эта приносящая покой определенность осталась в прошлом. Его нынешний хозяин мог вдруг спросить, что он думает о правительстве, или о новом короле, или о размерах пенсии по старости, словно его мнение имело какое-то значение, и ездил по округе в этой безлошадной повозке – изобретении дьявола. И хотя мистер Теннант хорошо платил за работу, он, похоже, совершенно не знал, как подобает себя вести деревенскому джентльмену. И его дочери были ничуть не лучше. Эта, вечная неряха, говорит с ним как с равным, а младшая хотя и умна, но легкомыслия хватит на двоих, и улыбается всем, кто в штанах. Только молодой Теннант, мистер Обри, по мнению Уильяма, вел себя как подобает. В нем был здравый смысл и достоинство. Люди считали его скучным, но тогда и сам Уильям был скучным, а мы любим тех, с кем имеем что-то общее.

Желая справиться с раздражением, которое он испытывал всякий раз, сталкиваясь с кем-либо из Теннантов, Уильям резко сказал сыну:

– Не цепляй лопатой корни, обруби их!

Тея поняла, что яд в голосе Уильяма предназначался ей за ее вмешательство, а не плохо копавшему Джорджу.

– Мне пора, я вижу, работы здесь еще много, а от меня все равно никакого толка, только стою у вас над душой.

– Вовсе нет, мисс, – взглянул на нее Уильям.

– Не терпится посмотреть на нее, когда вы ее привезете.

– Так будет лучше, мисс.

Тея вернулась к велосипеду и продолжила путь, шляпу она сняла и держала в руке, прижимая к велосипедному рулю.

Тропинка становилась все шире и шире и наконец вывела на шоссе в Эвхерст. Колеса велосипеда зашуршали по ровному шоссе, и она, не крутя педали, скатилась с высокого холма. Ее зеленая юбка раздувалась как парус. Прямо сидя в седле, подняв голову, с развевающимися на ветру волосами, Тея смотрела на замечательный вид, открывающийся перед ней поверх живых изгородей, как царь взирает на свои владения.

Главная улица Эвхерста была недавно вымощена, что делало ее более пригодной для движения моторного транспорта, но пока ожидаемого потока автомобилей не наблюдалось.

Тем не менее здесь было достаточно оживленно. Тея притормозила и не спеша подъехала к продовольственному магазину Гирдлера, возле которого мальчишки, все как один в одинаковых кепках и ботинках, бросили игру в камешки и принялись наблюдать, как она слезает с велосипеда и пристраивает его у стены.

В магазине можно было купить практически все. Там были бакалея, аптека, почта, продавались газеты, жители Эвхерста могли заказать здесь товар из крупных торговых фирм. Владельцы, Герта и Сэм Гирдлеры, справедливо гордились тем количеством услуг, которое они могли предложить. Полки были уставлены всеми мыслимыми и немыслимыми банками, бутылками, коробками, которые только могут понадобиться в хозяйстве, некоторые, правда, были покрыты изрядным слоем пыли, поскольку страсть Гирдлеров к расширению ассортимента не всегда соответствовала спросу.

Вдоль стен тянулся прилавок, он также был уставлен товарами – пузырьками с таблетками, порошками и другими лекарствами, занимавшими выгодную позицию рядом с кассой. К потолку были подвешены котелки, кастрюли, сита, связки лука, колбасы, мотки веревок, ботинки, казалось, что в полумраке отдыхают странные пестрые летучие мыши. Через весь магазин тянулся стол, образующий с главным прилавком букву Т, он тоже был завален товаром. Здесь лежали газеты и журналы, стояли ящики с яблоками и сухофруктами, банки с джемом и сластями, а под столом были аккуратно расставлены огромные жестянки с печеньем и бисквитами. На полу высились мешки с мукой и картошкой, а рядом находилось то, что Сэму Гирдлеру в тот день захотелось вытащить из кладовки. На этот раз – несколько чайников и огромный поднос с яблочной помадкой и сахарной ватой.

– Добрый день, мисс Теннант. – Гирдлер встал с табуретки, где читал газету, и, положив руки на прилавок, склонил голову набок. – Чем могу быть полезен накануне праздников?

Сэму Гирдлеру было около шесидесяти лет, но он из кожи вон лез, чтобы выглядеть на сорок. Постоянно скрывал лысину под кепкой, а также красил аккуратные усики, отчего они казались черными и блестящими, словно нарисованные. Он носил идеально чистую полосатую рубашку без воротничка, поверх которой был серый жилет и черный пиджак. Сэм гордился своей внешностью.

– Я хотела бы отправить письмо, – сказала Тея, доставая свое заявление в секретарский колледж миссис Хоскинс. – Это срочно.

– Может быть, и срочно, мисс Теннант, – ответил Сэм с печальной улыбкой, – но вряд ли ответ придет скоро, ведь праздники. – Он был крайне раздасадован, как и всегда, когда его просили о том, что не в его силах. – Боюсь, что так, – добавил он.

– И все же это очень важное письмо, важное для меня, и я не смогу спокойно провести Рождество, если оно не будет лежать в почтовом ящике. Вам ведь знакомо это ощущение?

Сэм Гирдлер не мог честно признаться, что это ощущение ему знакомо, но взял письмо и вынул из-под прилавка кляссер с марками. Тея положила деньги на прилавок и, пока он наклеивал марку на конверт, принялась бродить по магазину, рассматривая товары. Она вела себя так всегда, но никогда ничего не покупала.

Закончив с письмом, Сэм подобострастно осведомился:

– Чем еще могу служить, мисс?

– Не знаю… – Тея подошла к бесконечному ряду банок со сластями. – Я бы взяла конфет, но мне не для кого их покупать.

Она провела по банкам пальцем. Карамель, помадка, лакрица – драгоценности ее детства. Сэм Гирдлер тихонько кашлянул, и она повернулась к нему, возвращаясь в сегодняшний, взрослый мир.

– Когда письмо заберут на почту? – спросила Тея.

– Сегодня вечером, мисс.

– Хорошо. Мне так хочется, чтобы все получилось.

– Нам всем этого хочется, мисс. Нам всем этого хочется.

Сэм Гирдлер любил отождествлять себя со своими клиентами, как бы сильно ни расходился с ними во взглядах.

– С Рождеством! И вас, и миссис Гирдлер.

– Спасибо, мисс. И вам хороших праздников.

Звякнул колокольчик, дверь закрылась. Красноносые игроки в камешки подняли на Тею глаза. Как только она взяла велосипед, пошел снег.

После обеда Венеция Теннант с неким волнением вызвала к себе кухарку. Не то чтобы она беспокоилась о праздничном меню, но надо было показать, что этот вопрос заслуживает большого внимания. Миссис Дакхэм, «старушка Даки», как звал ее за глаза Ральф, была очень нервной женщиной, постоянно на взводе, как скаковая лошадь, и обращаться с ней надо было так же бережно.

Венеция ждала ее в библиотеке, в комнате, которой в Чилвертон-Хаус пользовались чаще всего. Во времена, когда здесь жила чета Д'Акре, тут действительно была библиотека – хранилище толстых нечитаных книг и свято хранимой могильной тишины. Гостиные были куда более обитаемы. Но Теннанты буквально поселились в библиотеке. Венеция сменила мебель и шторы, отдав предпочтение теплым розовым тонам, следила, чтобы днем здесь всегда горел камин, ей даже удалось найти место для полок со своими книгами. На столе в углу лежали стопки газет и журналов – страсть Ральфа к автомобилям могла сравниться только с его страстью к прессе.

Венеция посмотрелась в высокое зеркало над камином и поправила волосы. Она хотела закончить разговор до того, как Ральф и Обри вернутся с работы, колкости ее мужа оказывали неблагоприятное воздействие на миссис Дакхэм. Она была энергичной женщиной, отличной кухаркой, но напрочь лишенной чувства юмора и к тому же старомодной.

Любое проявление легкомыслия, особенно со стороны ее хозяина, смущало ее так, что она впадала в панику, которая продолжалась до тех пор, пока опасность не минует.

В дверь постучали.

– Войдите, миссис Дакхэм.

Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы могла протиснуться худая, как скелет, миссис Дакхэм. Она аккуратно прикрыла дверь за собой. Поскольку она готовилась к этому разговору, ее длинный белый фартук, обычно придававший тощему телу некую материальность, остался внизу. Теперь в своем бело-голубом платье и с волосами, собранными в тугой пучок на затылке, она казалась особенно тощей. В руках она держала большую записную книжку с загнутыми страницами. Венеция боялась этой записной книжки. Ее появление не предвещало ничего, кроме перемен в привычном домашнем укладе. Желая немного разрядить обстановку, Венеция сообщила:

– Миссис Дакхэм, я просто хотела спросить, все ли у вас в порядке? Я прошу прощения за то, что мне пришлось оторвать вас от дел, когда вы, должно быть, так заняты.

– Не стоит, мадам.

– Скажите, вы за всем проследили? Хотя я уверена, что за всем.

– Как всегда, мадам. Как и будет впредь.

– Боже, вы меня просто пугаете, – ответила Венеция, узнав давно известный оборот словесной игры, которую так любила миссис Дакхэм.

Смысл этой ее игры состоял в том, чтобы убедить хозяйку, что ей просто повезло иметь в этой Богом забытой деревне такую кухарку, как Ада Дакхэм. Обе стороны намеренно игнорировали тот факт, что, когда Теннанты меняли местожительство, Аде Дакхэм некуда было идти, ведь вся ее жизнь и достаток зависели только от них.

– Вас что-то беспокоит? – спросила Венеция.

– Гуси.

– Что-то не так?

– Они недостатчно крупны. Я бы сказала, совершенно тощие старые птицы. Если хотите знать, мадам, – она мрачно понизила голос, – по-моему, это не то, что я заказывала.

– Не беспокойтесь, – сказала Венеция, – я уверена, нам хватит. К тому же мы должны оставить место для вашего замечательного сливового пудинга.

Миссис Дакхэм тяжело вздохнула. Она никогда не показывала, как ей нравится лесть хозяйки. И Венеция знала по опыту, что это хороший способ пригладить кухарке взъерошенные перышки. И она перешла ко второй части:

– А как насчет пирога? Вы ведь знаете, как мистер Теннант любит ваши пироги. Все готово?

– Да, мадам. Осталось только покрыть глазурью.

– Отлично.

Дело в том, что чем старше становился Ральф, тем больше он любил чай, особенно с пирогами. По его приказанию в будние дни обед был простым, но, когда дело доходило до чая, его аскетизм как рукой снимало. Кусочек великолепного рождественского пирога миссис Дакхэм он пробовал уже в сочельник. На Рождество Венеция всегда ограничивала его в еде, поскольку за праздничный стол садились вечером и она просто не могла смотреть, как он портит себе аппетит, расправляясь за пятичасовым чаем с громадным куском фруктового пирога.

– Мадам, не могли бы вы сказать уже сейчас, придет ли завтра на обед священник? – осведомилась миссис Дакхэм.

– Да, мистер Айчисон завтра обедает с нами. Может быть, пока вы здесь, прикинем, как мы сядем за столом? – Венеция подошла к своему столу и достала лист бумаги.

На плане Венеция выделила место своему застенчивому племяннику Морису рядом с давней подругой семьи Дафной Кингсли, мать Мориса Софи, любившую отпускать колкости, устроила рядом с отцом Айчисоном, в надежде на то, что ему легче будет переносить ее, если не из-за правил приличия, то благодаря христианским убеждениям. Обри она разместила между Дафной и Далси, а Тею – рядом с молодым Джеком Кингсли, поскольку Венеция возлагала на него большие надежды. Отец Джека Роберт оказался между ней и Далси. Он находил девушку очаровательной.

Венеции очень хотелось, чтобы Тея и Джек понравились друг другу. На самом деле все время, с тех пор как вышла за Ральфа, она постоянно ждала случая, воспользовавшись которым их семья могла бы наконец стать обычной семьей, вхожей в приличное общество. Но пока ничего не получалось. Миссис Дакхэм взглянула на план и проворчала:

– Очень хорошо, мадам. Я только надеюсь, что вы запомнили то, что я сказала вам о гусях. Если на всех не хватит, я не виновата.

– Ни у кого и в мыслях нет винить вас, миссис Дакхэм. Прошу вас, не расстраивайтесь, я уверена и в вас, и в гусях. – У Венеции на губах появилась очаровательная улыбка, она отвернулась, давая этим понять, что беседа окончена.

Услышав, что дверь закрылась, она подошла к окну и раздвинула шторы. Дворик за окном стал меньше, съежившись под снегом, который падал с низкого серо-голубого неба. Была только половина четвертого, но уже наступили синие сумерки. Краски померкли. Пока она стояла у окна, загипнотизированная плавным движением сверкающих снежинок, из-за поворота на дороге показалась телега с рождественской елкой. Уильям Роулз вел под узцы пони, а молодой Джордж шел позади, придерживая ствол. За телегой, держась одной рукой за ветви, а другой прижимая к рулю шляпу, ехала на велосипеде ее дочь Тея. На ее темных спутанных волосах лежали белые снежинки.

Тея увидела мать в окне библиотеки и помахала ей. Венеция тоже махнула в ответ. Несмотря на разделявшие их окно, снег и сгущающиеся сумерки, Тея восхитилась грацией матери. В обрамлении высокого окна она казалась серебряной иконой. Сколько Тея помнила себя, красота матери всегда сияла нежным серебром. Ее мягкие волосы были светло-пепельными, кожа – белой, светящейся. Даже в голосе, который она никогда не повышала, слышался серебряный звон.

Ни одной женщиной Тея не восхищалась так, как матерью. Венеция всегда была готова понять любого, обладала стойкостью и самоотречением, в отличие от Теи, как ей самой казалось. Венеция была красива духом так же, как и прекрасна внешне. Она была воплощением мира, порядка, воли и мягкости. В детстве заходившие к ним дамы казались Тее кораблями – величественные, проплывающие мимо в высоких, как корабельные трубы, шляпах. Среди них мать была похожа на грациозную яхту с высокими мачтами и поднятыми парусами, скользящую по залитому солнцем морю. Пока Тея смотрела на нее, Венеция отошла от окна, подняла руки и голову, задергивая шторы. На секунду она стала похожа на бабочку на фоне горящего позади нее огня камина, почти прозрачную, приколотую за распахнутые крылья. Шторы закрылись, и Тея почувствовала, что становится холодно и темно. Она пошла в дом.

Далси Теннант сходила на шоу «Привет, регтайм». После этого посмотрела еще «Привет, танго» и несколько других модных постановок, но наибольшее впечатление произвела на нее первая. Теперь она жалела о том, что не знала такого культурного развлечения раньше. Премьера шоу состоялась 13 декабря прошлого года на лондонском ипподроме, и, когда они с Венецией приехали на несколько дней в Лондон и заказали билеты на постановку, шоу шло уже несколько месяцев. Даже сейчас воспоминание о том волшебном вечере заставляло ее сердце биться чаще. В пьесе было все, чего Далси хотела от жизни, – радость, красота и даже – Далси улыбнулась про себя – сентиментальность.

Она посмотрела в зеркало. Далси проводила немало времени, тщательно изучая свое лицо, словно пытаясь прочесть на нем свою судьбу. В отличие от Теи Далси была влюблена в свою внешность. Единственное, что ее волновало, так это то, что она не сумеет или ей не представится возможность извлечь выгоду из своих очевидных положительных качеств. Ей было очень, очень скучно. Той, для кого казалось жизненно важным выглядеть очаровательнее, моложе, умнее остальных, не с кем было сравнивать себя здесь, в этом провинциальном Кенте. Стремление Далси к триумфу постоянно наталкивалось на преграды.

Далси была маленькой и изящной. Раньше, сознавая это, она не находила себе покоя, поскольку видела вокруг примеры того, какой должна быть настоящая женщина – статной, полногрудой и величавой. Но шоу «Привет, регтайм» вселило в нее надежду. Там она увидела новый тип женщины – дерзкой, длинноногой, похожей на мальчишку, со страстными, влекущими глазами. Далси до сих пор с замиранием сердца вспоминала эпизод, когда под барабанную дробь Ширли Келлог вывела на сцену свой веселый кордебалет, наряженный гусарами, в высоких щегольских сапогах, в мини-юбках с голыми коленями! Пара за парой стройные ноги высоко поднимались в марше под восхитительный ритм. Она помнила, как одобрительно зашумели и зааплодировали мужчины и как покраснели, завидуя танцовщицам, дамы. Далси, конечно, не покраснела, но она позавидовала.

Ее размышления были прерваны шагами в коридоре. Дверь распахнулась, и в комнату ворвалась Тея. Далси не обернулась, а лишь посмотрела на ее отражение в зеркале. Она смерила сестру взглядом, который долго совершенствовала: слегка расширенные, как у кошки, глаза и чуть поджатые губы. Этот взгляд казался ей привлекательным, провоцирующим и изысканным. Но, как она и предполагала, сестре не было никакого дела до ее взглядов.

– Далси, елку привезли! Ее уже ставят в гостиной, пойдем посмотрим.

Далси медленно повернулась к ней и положила ногу на ногу.

– По-моему, каждый раз это происходит совершенно одинаково.

– Нет, в этом году она выше. Футов двенадцать. После чая мы должны ее все вместе нарядить, как всегда.

– Не думаю, что мы именно должны, – парировала Далси.

Ее раздражала неуемная энергия сестры. Сама она стремилась как можно скорее стать женственной. Тея же, к ее удивлению, старалась придерживаться семейных традиций в поведении.

Тея видела, как сестра поджала губы, и это значило, что она будет упрямиться. Она села на край кровати, расстроенная отсутствием интереса у Далси. Наряжать елку всем вместе было старым обычаем, который Тея свято хранила. При этом в ней крепла уверенность, что она никогда не встретит человека, который сможет занять место ее родных. Она положила большие, красивые, мокрые от растаявшего снега руки на колени и опустила глаза. Далси взглянула на мокрое пятно, появившееся на ковре вокруг ботинок сестры, и снова повернулась к зеркалу.

– Где ты была? – спросила она. – Тебя застала метель?

– Я была на улице, но никакой метели нет. Идет прекрасный мягкий снег.

– И куда же ты ходила?

– К Гирдлеру. Отправляла письмо.

– Тея, ну кто же отправляет письма в сочельник?

– То же самое сказал мистер Гирдлер.

– Он прав.

– Но это было мое заявление о приеме в секретарский колледж. Ты ведь знаешь, неделю назад мне прислали оттуда анкету. – Тея снова оживилась. – Знаешь, я бы просто не смогла заполнить ее и оставить здесь. Мне хотелось отослать его как можно скорее, почувствовать, что я сделала нечто нужное. Мне кажется, что если я в ближайшее время не начну работать, то сойду с ума. Мне здесь нравится, но хочется заняться делом и быть полезной.

– Я знаю, дорогая, и надеюсь, у тебя все получится. Если тебя это успокоит, то скажу, что ты занята куда больше меня. Ты, по крайней мере, помогаешь в школе, пишешь свои статьи и делаешь многое другое. Того, к чему стремлюсь я, достичь гораздо труднее.

– Чепуха. – Тея тут же потеплела и положила сестре на плечо руку. – Ты прекрасно знаешь, что со временем станешь украшением общества. Как мама.

– Как мама до тех пор, пока не вышла замуж за папу, – добавила Далси.

Поскольку она была несколько старомодна, ее отношение к женитьбе родителей совпадало с мнением викторианского общества. Она не могла не любить отца, но втайне ей было все-таки обидно, что ее мать, со всеми ее данными, не сделала более достойного выбора, не вышла за человека из высшего общества, в которое потом он мог бы с легкостью ввести и ее, свою дочь. Представив дочерей лишь однажды, Ральф считал, что выполнил свой долг перед обществом. Он искренне не понимал удовольствий и преимуществ балов, обедов, вечеринок и подобных мероприятий. Сам того не понимая, он поступал по-настоящему жестоко по отношению к своей младшей дочери. Ее угнетала его эксцентричность. Но вместе с тем в ней крепла уверенность, что она обязательно войдет в высший свет. Она будет привлекать внимание всех. С ней будут считаться.

Тея потрясла сестру за плечо.

– Будешь дуться? – Она поднялась. – Перестань хандрить. Пойдем посмотрим елку. Это тебя отвлечет.

– Я не дуюсь.

– Значит, замечталась.

– Ради бога, Тея, перестань командовать!

Взрыв эмоций Далси порадовал Тею. Это было привычнее напускного светского лоска. Она улыбнулась, глядя на отражение сердитого лица Далси, и вышла в коридор. В тот же миг в дальнем конце коридора из комнаты появился ее кузен Морис Максвелл.

– Морис! – радостно воскликнула Тея. – Ты вернулся! – Она бросилась к нему, повисла у него на шее, расцеловала в обе щеки.

Морис смущенно улыбнулся и погладил ее по спине.

– Как видишь.

Возвращение домой всегда вызывало у Мориса смешанные чувства, именно поэтому он старался оставаться в Кембридже как можно дольше.

Больше всего его страшила встреча с матерью. Когда он приехал, она, как и обычно в этот час, отдыхала у себя в комнате, и он порадовался, что увидится с ней только за чаем и встреча будет смягчена присутствием всей семьи. Его мать всегда была олицетворением сбывающихся пророчеств, поскольку, если страдание твое кредо, для него появляется множество причин. Морису пришлось научиться нести бремя печали еще в том возрасте, когда большинство детей уверены, что их родители в состоянии справиться с любым горем. Преждевременная кончина безупречного мужа Софи и последовавший за этим переезд ее и Мориса в Кент, в дом брата Ральфа, лишь усилили извечное чувство печали у Софи.

В Кембридже Морис впервые почувствовал себя счастливым. Там он был среди людей, разделявших его взгляды и интересы. Они не хотели, чтобы он изменился, некоторые даже восхищались им. Самые лучшие часы своей жизни он провел с товарищами, наслаждаясь приятной беседой и чаем с тостами у замерзшего окна своей комнаты, за которым сгущались сумерки.

Но потом в конце семестра нужно было возвращаться в Чилвертон-Хаус. По дороге домой со станции он всегда испытывал крайнее беспокойство, от которого сосало под ложечкой, как это было в первый раз, когда он здесь оказался. Тогда Морису было двенадцать лет, и тогда, как, впрочем, и сейчас, он был невысоким, бледным, худеньким мальчиком с копной прямых непослушных волос и беспокойными, близорукими глазами за круглыми стеклами очков. Он всегда прекрасно осознавал свои физические недостатки. И когда впервые ехал в Чилвертон-Хаус, больше всего его беспокоило то, что Теннанты славились своей красотой.

Первый взгляд на дом ни в коей мере не придал ему храбрости. Дом не был ни большим, ни величественным, скорее его можно было назвать внушительным. Все здесь говорило об уверенности его хозяев в себе. Из-за отражавшегося в высоких окнах света бледного весеннего солнца казалось, что дом живет своей, отдельной жизнью. Он стоял у подножия лесистого холма, вокруг простирались земельные угодья, в небо возносились высокие печные трубы. «Смотри на меня, юный Морис, – словно говорил дом, – и готовься к тому, что я буду властвовать над тобой».

И над Морисом, конечно же, властвовали, хотя и с чрезвычайной добротой. Тетушка Венеция оказалась милейшей женщиной; стоило ей с ним заговорить, как он краснел и начинал заикаться от волнения. Дядюшка Ральф, известный своей прямотой, похоже, был полон сочувствия. Что же касалось его неожиданных вопросов и пытливого проницательного взгляда, с этим Морис мог смириться, поскольку к подобным вещам привык с детства.

Жили здесь и две его кузины. Далси – тогда маленькая шестилетняя кокетка, которую он, к своему стыду, боялся, была настоящей террористкой. Она относилась к тому типу детей, которые инстинктивно чувствуют жертву, коей и стал Морис. Это не имело ничего общего с его зависимым положением. Он стал жертвой, потому что был бледным, неуклюжим, любил читать и потому, что его откровенно беспокоило чужое мнение. Далси могла утащить его брюки, перепачкать воротничок, а за столом безжалостно подменить его ножи ложками. Но его всегда спасала Тея.

Иногда Морису казалось, что он не перестанет испытывать благодарность к Тее, проживи они вместе хоть сотню лет. Сразу же, как только он появился в доме, она стала ему другом и хранительницей его достоинства и нормального психического состояния, никому другому этого не удавалось. Уже тогда она обогнала его в росте, хотя и была двумя годами младше. Густая копна черных волос спадала ей на спину. Она была похожа на отца, те же правильные черты лица, красивые черные брови, прямой нос и волевой подбородок. Тея казалась слишком высокой, чтобы ходить в коротком платьице, передничке и полосатых носках. Далси же в таком наряде выглядела просто восхитительно.

Но хуже всех был, как всегда, его кузен Обри, двумя годами старше Мориса. Когда Морис приехал в первый раз, Обри был в колледже в Мальборо, куда Морис тоже должен был уехать в следующем семестре. Морис не мог вспоминать их первую встречу без содрогания. Сверху из окна он видел, как к дому с фырканьем подъехал автомобиль и остановился у входа в дом. Шофер открыл перед Обри дверь, а затем вытащил с заднего сиденья его вещи. Морис испуганно смотрел на сильного рослого мальчика, выходящего из машины и холодно обнимающего мать. Затем они под руку вошли в дом, и Морис понял, что ему нужно спуститься и представиться.

– Привет, Морис. – Венеция нежно взяла обоих мальчиков за плечи и повернула их друг к другу. – Обри, дорогой, это твой кузен Морис. Теперь он живет с нами, надеюсь, вы поладите.

– Здравствуйте.

– Здравствуйте.

Мальчики обменялись рукопожатиями. Обри без всякого удовольствия на секунду сжал ладонь Мориса, который взглянул на его ничего не выражающее лицо: круглое, спокойное лицо конформиста, с глубоко посаженными серыми глазами. Он был коротко подстрижен и аккуратно причесан.

– Не возражаешь, если пойду к себе? – спросил Обри у матери, словно пытаясь освободиться от некой неприятной, но необходимой обязанности.

– Конечно, дорогой, ты, должно быть, устал. Я надеюсь, мальчики, что за каникуклы вы подружитесь. Морису будет приятно, если в колледже, куда он пойдет осенью, у него будет друг.

Но, оказавшись в Мальборо, Морис никогда не чувствовал, что у него есть друг. Во время каникул Обри был безупречно вежлив, но не более того. И Морис, не желая показаться навязчивым, проводил долгие часы в своей комнате за чтением. В колледже они занимались в разных аудиториях. Их общение Обри свел до минимума. Нельзя сказать, что Морис был в колледже несчастен. Чтобы быть несчастным, нужно сначала испытать счастье, а за всю свою недолгую жизнь Морис еще никогда не был счастлив. Он просто старался не привлекать внимания к своим слабостям. Его мечом и доспехами были его способности, а поскольку он был добродушен и казался немного не от мира сего, другие ученики к нему не приставали. К нему приклеили ярлык зубрилы и оставили в покое.

Честно говоря, Обри также не увлек водоворот жизни колледжа. Он был тружеником, добросовестным и исполнительным, каким и должна быть опора общества. Он не блистал ни у доски, ни на спортивной площадке, но обладал неоспоримым авторитетом, из него получился прекрасный староста, сила, с которой считались. Возможно, он был несколько угрюм, но никогда не становился объектом насмешек.

И за эти долгие трудные юношеские годы Морис понял, что им с Обри никогда не стать друзьями. Несмотря на всю разницу их характеров, в одном они были схожи – им было сложно общаться со сверстниками. Поэтому они шли каждый своей дорогой, словно по берегам узкой речки, время от времени поглядывая друг на друга, но не пытаясь построить мост.

Теперь Морис вернулся на Рождество домой и был несказанно рад, что спускается по лестнице не один, а с Теей, которая держала его за руку. Как всегда, ему показалось, что семья Теннант собирается с силами. Он откровенно страшился этих обязательных семейных торжеств. Единственное, чего Морис хотел от жизни, – это чтобы ему позволили идти своей дорогой, не доставляя никому хлопот.

Когда он с девочками спустился вниз, послышался рев и грохот дядюшкиной машины, мчавшейся по гравиевой дорожке. Он понял, что началось Рождество.

– Миссис Теннант просит подать ей чай в библиотеку! – крикнула Примми, горничная Теннантов, сбегая по черной лестнице в кухню.

Поскольку наступало Рождество, вернулся хозяин, в гостиной установлена елка, она перепрыгнула через три ступеньки и едва не столкнулась с Джоан, тучной помощницей кухарки, которая несла в кладовую целую гору пирожков.

– С ума сошла! Соображаешь, что делаешь? Я чуть все не рассыпала.

– Прости. Но ты ведь не рассыпала. Значит, ничего страшного.

Джоан поджала губы и скрылась в кладовке. Примми вбежала в кухню. Там витал божественный аромат пекущихся сластей и сочных фруктов. Миссис Дакхэм стояла у большого поцарапанного деревянного стола и делала последние штрихи на рождественском пироге, покрывая его глазурью. Ее мастерство не могло не вызвать восхищения. Нож в ее руках казался живым – он то вертелся и покачивался, то вдруг, подобно хищной птице, устремлялся вниз. Пирог был просто верхом совершенства.

– Выглядит неплохо, миссис Дакхэм, – сказала Примми, поставив локти на стол и подперев подбородок кулаками. – Дайте мне лизнуть.

– И не думай. Как тебе это в голову взбрело?

Тон миссис Дакхэм был резким, но Примми, эта веселая умелая девушка, ей нравилась, и, закончив с пирогом, она протянула ей нож. Примми облизала его.

– Просто наслаждение, миссис Дакхэм, если можно так выразиться, – произнесла Примми, передразнивая хозяина.

На сей раз, правда, она не стала ждать реакции на ее слова кухарки, так как знала, что та не одобрит ее поведения. Примми осторожно заглянула в комнату, где отдыхали слуги. У очага стояли дворецкий Коллингвуд и шофер мистера Теннанта Эдгар. Последний протянул руки к огню, его плечи были мокрыми от растившего снега. У автомобиля можно было поднять верх, но мистер Теннант никогда не прерывал поездку ради этого. Примми эта причуда казалась забавной, впрочем, ей, в отличие от Эдгара, не нужно было ездить на станцию в любую погоду.

Коллингвуд, тучный мужчина с напоминающей яйцо гладкой округлой головой, обернулся и увидел Примми.

– Тебе нечем заняться, Примроуз? – Его голос вполне соответствовал внешности.

– Нечем, мистер Коллингвуд.

– Миссис Дакхэм, – обратился Коллингвуд к кухарке, пройдя мимо Примми. – У вас наверняка найдется работа для праздных рук.

– Конечно, найдется. Иди сюда, детка. Помоги Джоан приготовить поднос с чаем.

Примми посмотрела на Эдгара. Он поджал губы и сочувственно покачал головой. Примми принялась проворно сервировать поднос для чая. Она была в приподнятом настроении.

– После чая будут наряжать елку, – соообщила она. – А нам можно будет помочь?

– Конечно нет, – ответила миссис Дакхэм. – Они всегда это делают сами, и в этом году все будет как обычно.

Миссис Дакхэм всегда недоумевала, как может нравиться ее хозяевам качаться на этой шаткой стремянке и царапать лица только ради того, чтобы украсить это языческое растение, впрочем, ее мнения никто не спрашивал.

– Я пойду посмотрю, – решила Примми.

– Тебе нельзя, – сказала консервативная Джоан.

– Кто это сказал?

– Тебя не приглашали.

– Никто не станет возражать.

– Ты никуда не пойдешь, пока все не будет сделано здесь, – отрезал Коллингвуд. – Поднос готов?

– Да, мистер Коллингвуд. – Слова Примми были уважительными, но голос – дерзким. – Вот этот с чаем, а этот с едой. Какой нести мне?

– Сможешь отнести чай? Поднос не тяжелый, но нести надо осторожно.

Примми бросила на него уничижительный взгляд. Она гордилась тем, что выполняет свою работу хорошо. Всю, какую бы ей ни поручили. Ее легкомыслие было просто признаком скуки от всего, что ей приходилоось делать. Она прикусила язык, взяла большой поднос и стала ждать, пока Коллингвуд надевал свой черный пиджак и нервно поправлял его на плечах. Затем он взял второй поднос с булочками, эклерами, шоколадным тортом в виде большого полена, рождественским пирогом и величественно двинулся вверх по лестнице. Примми последовала за ним.

Примми поступила на работу в дом Теннантов, когда ей исполнилось четырнадцать лет. Они тогда еще жили в Лондоне. Примми была очень умной и способной девочкой (как постоянно повторяла ее мать в разговоре с миссис Теннант). Она была старшей из пяти детей и поэтому знала, что такое ответственность, хотя ее расчетливая натура и врожденные амбиции были куда сильнее этого замечательного качества. Она не хотела идти в прислуги, но ее матери, властной женщине, всю жизнь проработавшей прачкой, нужно было иметь на один рот меньше. В то время место горничной было самым подходящим и безопасным для девочки такого возраста и с такими навыками, как у Примми. Она была достаточно проницательна и поняла, что в открытой стычке мать все равно одержит победу, к тому же хорошую работу ей все равно не получить, поскольку у нее недостаточно опыта. Вскоре она сообразила, что раз уж она и должна работать у кого-то на кухне, то пусть это будет кухня Теннантов. На Рейнлаф-Роуд, 20 ей открылись преимущества образования, либерального мышления и несогласия с обществом – всего того, чего жаждала ее душа.

С самого начала Примми старалась заслужить повышение. Она была умелой, исполнительной, предприимчивой. Если ее и раздражало, что нужно вставать в половине шестого, или успеть протереть до восьми утра шесть каминных решеток, или размешивать раствор для чистки серебра, пока не потемнеет в глазах, а руки не станут шершавыми, как наждак, она начинала думать о цели своей жизни.

Ей нравилось одиночество. Примми отваживала поклонников и занималась только делами. В детстве она была лидером, первой на улице, неизменной заводилой всех ребячьих игр. Но даже будучи таким сорванцом, сначала всегда делала то, о чем ее просили. Вся ее жизнь была посвящена тому, чтобы достичь в жизни как можно большего.

Ральф Теннант казался ей рыцарем в сияющих доспехах. Он был единственным человеком, которым она открыто восхищалась. Ей нравилась его оригинальность, а внешность просто ослепляла ее. К тому же он разрешал Примми брать книги, спрашивал ее мнение по поводу самых разных вещей и однажды даже поинтересовался, что она смотрела в мюзик-холле в выходные. Иными словами, он всячески поощрял свободомыслие горничной, чего не стал бы делать ни один хозяин.

Несомненно, Примми шагнула на ступень лестницы, ведущей вверх. Теперь она понимала: приближается время, когда на небосклоне засияет ее звезда. Повсюду шумели ветры перемен. Примми чувствовала их соблазнительное дыхание у себя на щеке и стремилась показывать себя на работе с самой лучшей стороны. Именно это ощущение будущих приключений было одной из причин ее возбуждения в этот сочельник. «Следующий год, – думала Примроуз Дилкес, – станет моим».

Теннанты собрались в гостиной, чтобы вместе наряжать елку. По этому случаю там зажгли камин. Все согласились, что елка просто чудесная. Ее светло-зеленая макушка доставала почти до перил площадки между этажами, ветви были размашистыми, как у пушистой пагоды. Тея носила с чердака коробки с елочными украшениями. Роулзы принесли две стремянки. Тея любила начинать с самого верха. Сейчас она шарила в одной из коробок в поисках звезды. Далси, пришедшая сюда без всякого желания, теперь оттаяла и тоже открыла одну из коробок. Морис и Обри стояли в стороне. Морис с удовольствием помог бы Тее, но чувствовал, что было бы невежливо оставить Обри после того, как не видел его два или три месяца. Обри попыхивал трубкой.

Венеция и Софи сидели у камина, на коленях Софи лежало рукоделие. Ральф Теннант стоял с сияющими глазами спиной к огню, широко расставив ноги и слегка покачиваясь на носках. Он с детства не умел отдыхать. При виде своей собравшейся семьи он приходил в восторг, что и сам считал рудиментом гордости времен патриархата. «У нас чертовски красивая семья, – подумал он, – а если у кого есть недостатки во внешности, – он взглянул на Мориса, – то это компенсируется мозгами».

– Давайте, мисс! – вдруг рявкнул он Тее. – Залезайте на лестницу повыше и наденьте звезду на макушку. Мы знаем, вам уже не терпится.

– Это вам не терпится посмотреть, как я упаду, – рассмеялась Тея. – Но ведь надо же когда-нибудь это сделать. Обри, будь так любезен, подержи эту штуковину снизу. Ладно?

– Хорошо. – Обри подошел и взялся за ножки лестницы. В зубах он по-прежнему держал трубку.

– Только не говори, что боишься! – крикнул Ральф. – В детстве ты научилась лазать вверх-вниз, как обезьянка.

– Может, и так, но теперь я не ребенок, и, пожалуйста, не отвлекайте меня. – Из-за лестницы показалось веселое, чуть взволнованное лицо Теи. – Тогда я еще не носила длинных юбок и дурацких ботинок.

– Тея, милая…

Венеция сделала замечание скорее для приличия, чем в надежде добиться какого-то результата. Она взглянула на Софи, та покачала головой.

– Они очень радуются, – сказала Венеция. – Особенно Тея. Она любит Рождество.

– Я знаю, – кивнула Софи. – Я знаю, вы все его любите. – Этим она дала понять, что сама терпеть его не может. – Знаешь, – вдруг добавила она, – на прошлой неделе я ездила в Брумли, чтобы купить этот образец для вышивки, и видела там суфражисток[1]. Совсем забыла рассказать.

Ральф взглянул на сестру, поразившись ее необычно оживленному тону.

– Боже! Ты к ним не присоединилась?

– Ральф! – укоризненно глянула на него Венеция. – И что же они делали?

– Они стояли у здания парламента. У них были плакаты, и они раздавали листовки. Одна дама била в барабан, а другая обращалась с речью к прохожим. Было ужасно шумно. Мы чуть не оглохли.

– Кто это «мы»? – поинтересовался Ральф.

– Простые люди, конечно.

Ральф запрокинул голову и разразился громким хохотом.

– Выходит, дорогая сестра, что есть ты, я, суфражистки и простые люди. Тебе не стоит так поспешно разбивать людей на группы.

– Я буду разбивать на группы кого захочу и как захочу. – На щеках Софи появился опасный румянец. – Некоторые из этих суфражисток просто девчонки, которым вместо того, чтобы выступать на улице, следовало бы сидеть дома с родителями. Были там и дамы постарше, которым уже следовало бы поумнеть.

Ральф нагнулся, уперся руками в колени и посмотрел сестре в глаза.

– Наверное, то же самое они подумали и про тебя. Они, очевидно, решили: вот этой пожилой леди уже следовало поумнеть. Давайте посильней ударим в барабан, смутим ее, а потом подсунем памфлет об избирательных правах женщин.

– Довольно шуток. Ты ведь знаешь, что некоторые методы, к которым прибегают эти женщины, просто безумны. Преступно безумны. Тебе это известно ничуть не хуже, чем мне.

– Конечно, то, что они бросают камни в окна политических деятелей и совершают самоубийства на глазах у всех, никак не поможет им в достижении цели. Но сама цель не становится от этого преступнее.

Они посмотрели друг на друга как непримиримые политические противники. В разговор вмешалась Венеция:

– Знаете, этим очень интересуется Тея. Андреа Саттон рассказала ей о группе в Фулхэме. По-моему, она не участвует в этом только потому, что живет здесь, в деревне. После того как она поступит в колледж, это станет просто вопросом времени.

– Да помогут небеса правительству его величества, когда она туда поступит, – весело заключил Ральф. – Я всегда придерживался мнения, что, когда Тея направит свой необузданный энтузиазм на что-нибудь стоящее, остановить ее будет невозможно.

– Она может и влюбиться, – нежно произнесла Венеция, посмотрев на стоящих у елки. – И тогда ей станет безразлично, есть у нее избирательные права или нет.

– К черту любовь! – прорычал Ральф, вся жизнь которого была примером того, как сильно может быть это чувство. – У Теи есть все, чтобы стать великой женщиной.

– Великая женщина, – убежденно сказала Софи, – та, которая с благодарностью выполняет предначертанный ей Богом долг, ни на что не жалуясь, и по возможности дает силы великому мужчине.

Это уже было слишком для Ральфа. На мгновение он закрыл глаза, словно молясь о терпении и снисходительности, молитва, впрочем, всегда оставалась неуслышанной. Он направился к елке.

– Далси, дорогая, прояви щедрость, повесь побольше мишуры.

– Но елка не должна выглядеть безвкусно.

– А кто тебе сказал, как она должна выглядеть? Пусть она сверкает, поражает ослепительным блеском, как танцовщица в мюзик-холле, который так тебе нравится.

Далси не смогла сдержать улыбку.

– Ты ведь у нас чертовски хороша? – задал он риторический вопрос. – А может, посадим на верхушку крошку Далси?

Он подошел к лестнице. Теперь Морис помогал Обри держать стремянку, поскольку Тея спустилась на несколько ступеней и опасно наклонилась, пытаясь повесить на самый конец ветки игрушку в виде сосульки. Оба молодых человека смотрели на нее: Обри с братской терпимостью, Морис – с нескрываемым восхищением и волнением. Сам он не переносил высоты, и даже одного взгляда на стоящую на стремянке Тею было достаточно, чтобы у него закружилась голова. Обри взглянул на отца:

– Что заставило Роулзов привезти такую огромную елку? Она заняла всю гостиную.

– Прекрасная елка.

– По-моему, слишком большая. И Тея еще не прочь рискнуть своей шеей.

– Не прочь.

Сверху раздался голос Теи:

– Не могли бы вы уделить мне немного внимания и подать вон те игрушки, пока я здесь?

– Сейчас. – Морис бросился к коробке. – Возьми.

– Спасибо. Я сейчас закончу эту сторону, и вы меня повернете.

– Лучше слезь, а мы переставим лестницу, – предложил Обри. – Опасно поворачивать ее, пока ты на ней.

– Ладно. Хорошо, хорошо.

Ральф улыбнулся беспокойству сына и нетерпению дочери. Он взглянул на Мориса:

– Как учеба?

– Спасибо, дядя. Очень интересно.

– Хорошо. Я бы не стал спрашивать, будь ты таким же радостным, как остальные. Но под радостью мы с тобой понимаем нечто совсем другое. Но я рад, что тебе хорошо.

– Спасибо.

Морис уже не в первый раз подумал, что его строгий на вид дядя на самом деле чуткий и добрый.

Теперь Ральф заметил стройную фигуру, стоявшую в дверях черной лестницы.

– О, Примми! Пришла взглянуть на елку?

– Она такая красивая, сэр.

– Тебе не кажется, что слишком высока?

– Нет, сэр. Очень праздничная.

– Очень праздничная, вы слышали? Совершенно верно, девочка, она чертовски праздничная. Хочешь помочь?

– Да, сэр, если можно.

– Тогда за дело.

Ральф занял свое прежнее место у камина. Примми поймала на себе взгляд Венеции.

– Мадам?

– Все в порядке, Примми. Мы рады, что ты нам поможешь.

– Спасибо, мадам.

Примми, как и все домочадцы, знала, что отдавал распоряжения всегда мистер Теннант, но миссис Теннант обязательно должна была одобрить. Примми восхищалась своим хозяином, но также уважала хозяйку за ее доброту и спокойствие.

– Я слезаю! – крикнула Тея. – Кто-нибудь еще хочет залезть наверх?

– Спасибо. Лично я воздержусь, – сказал Обри.

– Далси?

– Не полезу, даже если мне заплатят.

– Прости, я не переношу высоты. – Морис подал Тее руку, чтобы помочь ей спуститься. – А как Примми?

– Примми! Отличная мысль. Ты наверняка не прочь залезть на стремянку.

– Конечно, мисс. Но вы уверены, что больше никому не хочется… – Примми была совершенно в этом убеждена, но тем не менее подобное предложение было сделать необходимо.

– Ты же слышала, что они ответили! – воскликнула Тея. – Мужчины такие трусы.

– Хорошо, мисс, я полезу.

Морис, глядя в спину Примми, которая уже карабкалась наверх, держась за ступени одной рукой, а другой придерживая черную юбку, испытал неожиданное волнение. Он и раньше замечал это за собой, когда смотрел вслед девушке, спешащей по своим делам. У нее была фигура, которую принято называть излишне стройной – худощавая, почти мальчишеская. Прямые линии платья подчеркивали ее изящество. Хрустящий фартук, всегда ослепительно-белый, был так накрахмален, что походил на доспехи. Но было что-то трогательное в широких лентах, пересекающих ее узкие плечи, и в большом, похожем на огромную белоснежную бабочку банте над ее покачивающимися бедрами. Морис заметил, что в присутствии Примми у него всегда от волнения перехватывает горло и к лицу приливает кровь. Примми была наблюдательна, и это только усиливало его смущение. А что, если она понимает, какое впечатление производит? Когда она смотрела на него, ее маленькое бледное кошачье личико всегда было спокойным, глаза холодными, губы плотно сжаты – просто образец достоинства. И все же, может быть, она его провоцировала? Он снял очки и принялся яростно их протирать.

– Мистер Морис?

По интонации Морис понял, что Примми окликает его уже не в первый раз. Он поднял глаза, быстро огляделся и с облегчением заметил, что все остальные находятся по другую сторону елки.

– Прости, Примми, что такое?

– Дайте мне, пожалуйста, вот это.

– Ах да, конечно.

Тея поддразнивала Обри:

– Как тебе понравился обед на заводе? Этот ужасный мистер Баргес предлагал тебе печенье?

В сочельник Ральф Теннант всегда устраивал на заводе рождественский обед. А мистер Баргес был мастером, которому Обри, в отличие от отца, упорно не доверял.

– Нет, не довелось. К счастью, я с ним ни разу не столкнулся.

– Обед всем понравился?

– Наверное… Не знаю. Это простая формальность, необходимый жест. Особенно в такое время, как сейчас. Мы должны ублажать рабочих.

– Ох, Обри! – Голубые глазки Далси насмешливо округлились, она расхохоталась. – Это ты, что ли, ублажал рабочих?

– Я делаю все, что в моих силах. И не пойму, черт возьми, что здесь смешного.

– Ладно, не дуйся! Мы вовсе не думали смеяться, – весело соврала Тея. – Просто вспомнили мистера Баргеса в его шляпе.

Они с Далси снова засмеялись, Обри тоже улыбнулся, но встретился взглядом с Морисом и быстро отвернулся.

Венеция смотрела на живописную картину, которую сейчас представляла собой ее семья. Повинуясь охватившим ее чувствам, она дотронулась до руки Ральфа и сжала ее.

– У нас будет прекрасное Рождество, – тихо проговорила она, словно давая себе обещание, непонятно почему, но ей было немного грустно.

Во дворе Джордж Роулз распряг пони и, сделав еще пару дел, которые поручил ему отец, заглянул в окно гостиной, где возле елки расположились Теннанты. Высокая мисс Тея в зеленой юбке сама была похожа на молодую елочку. У него сильно забилось сердце. Он был горд оттого, что доставил ей радость, привезя эту елку, самую большую из всех, что когда-либо устанавливали в Чилвертон-Хаус. Самую большую и самую красивую.

Вдруг миссис Теннант встала и подошла к окну, чтобы задвинуть шторы. Джордж отпрянул. Шторы закрылись. Стало темно, лежавшие у стен дома сугробы светились причудливым отраженным светом. Покачиваясь и кружась, в воздухе плыли таинственные молчаливые снежинки, заглушая все звуки.

Джордж поднял воротник и отправился домой.