Читать книгу Полевые цветы - Группа авторов - Страница 6

Тея подняла руку и протерла запотевшее стекло.

– По-моему, приехали, – сказала она. – Далси!

Далси открыла глаза и повернула голову, не поднимая ее со спинки красного плюшевого сиденья.

– Что ты говоришь?

– Мы подъезжаем. Иди посмотри.

– У меня нет сил. Который час?

– Давно за полдень.

– А мне казалось, уже наступил следующий год. – Далси опять закрыла глаза.

Тея снова выглянула в окно. Поезд с грохотом мчался по железному мосту. Под ними простиралась вдаль широкая река. Дунай был вовсе не голубым и далеко не живописным, а серым и неспокойным из-за обилия талых вод. Вдалеке виднелась неровная линия зданий Вельса, который стоял чуть в стороне от берега.

Пожилая пара, севшая в Венский экспресс в Лиенсе, расположилась в уголке. Теперь они поднялись и засуетились со своими сумками и пальто. Их попутчики казались веселыми и отдохнувшими. Тея зажмурила глаза. Они опухли и покраснели от усталости. Одежда была несвежей и помятой. Ее охватила паника. Поезд подходил к вокзалу. Колеса надрывно стучали, а они по-прежнему сидели на своих местах, как два надгробных памятника. Внезапно она ощутила прилив энергии, Тея встала и сняла одну из сумок с багажной полки. Их сундук, с которым еще предстоит повозиться по прибытии, был сдан в багаж, но вся ручная кладь была здесь, и вытаскивать вещи на платформу придется своими силами. Тея потрясла Далси за плечо:

– Далси, ради бога, шевелись хоть немного. Через минуту мы приедем.

– Хорошо, хорошо, не суетись.

– Да пошевели ты хоть пальцем.

Далси нехотя поднялась. Она не любила путешествий, считая поговорку «путешествовать лучше, чем приезжать» чистой ересью. Поездки наносили вред ее тщательно подобранным туалетам, в которых она все равно не могла блеснуть в обществе. Далси была не из тех, кто находил проплывавшие за окном пейзажи, пусть даже незнакомые, восхительными, и ей не удавалось сосредоточиться на книге больше чем на полчаса. Следовательно, дискомфорт усиливался и скукой. А это путешествие было длительным. Утомительно длительным. С парохода они пересели на поезд, доставивший их накануне вечером в Париж. Она бегала за своей энергичной сестрой, пока не нашли Венский экспресс. И с тех пор скука развеивалась лишь немного на остановках, где можно было подышать воздухом и походить по перрону станции, которые (как заметила Далси) ничем не отличались друг от друга. Пару раз они сходили в вагон-ресторан, хотя и не были особенно голодны. Несмотря на то что половина путешествия приходилась на ночь, это не приносило существенного облегчения, поскольку Далси так и не могла толком заснуть. Энтузиазм Теи вызывал у нее восхищение. Она могла восторженно показывать на названия станций многочисленных платформ: Женева, Цюрих, Мюнхен, Зальцбург, после чего с интересом начинала листать свой путеводитель. После Лиенца она даже попробовала поговорить по-немецки с пожилой парочкой попутчиков, пока Далси с мученическим видом перекатывала голову по подушке сиденья. Не столько потому, что эти типичные тевтонские бюргеры совершенно ее не интересовали, сколько желая показать, что она не знакома с их ужасным гортанным языком.

Мучения начались в тот момент, когда они сели на паром. Море было неспокойно, судно раскачивалось, из-за чего Далси, всю дорогу стеная, просидела в салоне первого класса с белым как мел лицом, в то время как Тея изучала все вокруг. Теперь Далси медленно приподнялась и посмотрела в зеркало, висевшее напротив нее. Ужасно. Лицо осунулось, глаза заспанные, волосы встрепанные. Она надела шляпку, яростно пряча под нее спутавшиеся пряди.

Австриец помог Тее снять чемодан и спросил:

– Чем еще могу быть полезен?

Взятые из разговорника английские фразы были сдобрены сильным венским акцентом. Как он успел сообщить Тее, они с женой ездили в гости в Лиенц к своей замужней дочери.

– Nein, danke[3]. Нас должны встретить. Вы и так нам очень помогли. – Тея улыбнулаь и поклонилась, как китайский мандарин, выражая свою благодарность и доброжелательность. Она физически ощущала, что врожденная британская сдержанность бросается всем глаза, делая ее отличной от окружающих.

У их попутчика были добрые глаза и тонкие с проседью усы, он приподнял шляпу на прощание.

– Тогда мы вас оставим. Желаем хорошо отдохнуть, – сказал он, остановившись у двери, пропуская вперед свою дородную жену.

– Спасибо, – с чувством произнесла Тея.

Ей отчаянно захотелось удержать его, упросить потерпеть ее общество еще несколько минут, как бы обеспечивая им безболезненный переход из спокойствия поезда в незнакомый мир, но она, конечно, не могла позволить себе ничего подобного.

Экспресс с грохотом, шумом и скрежетом подошел к перрону вокзала Франца Иосифа. На платформе замелькали фигурки людей, словно картинки в синематографе, все меленее и меленее по мере того, как паровоз, выпуская клубы дыма, подходил к концу перрона, где со вздохом и остановился. Тея и Далси, взяв вещи, вышли в узкий коридор, где уже медленно двигалась очередь пассажиров. Оказавшись на платформе, они поразились, как все вокруг отличалось от того, к чему они привыкли. Звучащая речь сильно отличалась от немецкой. Даже свет, проникавший сквозь потемневшие стекла купола станции, казался чище и ярче, чем дома.

Девушки стояли на платформе: две молодые англичанки, приехавшие за границу. Поставив чемоданы на землю, они с любопытством огляделись по сторонам. Тетя Джессика написала в последнем письме, что ее сын Джозеф встретит их у поезда. Но Тея никогда его не видела и, следовательно, не представляла, кого искать в толпе. Вдруг она вспомнила:

– Сундук! Я найду носильщика, а ты стой здесь и жди Джозефа.

Тея торопливо пошла по платформе к багажному вагону. Далси угрюмо смотрела, как она, бурно жестикулируя, объясняется с носильщиком. Тот, в свою очередь, кивнул, пожал плечами и посмотрел по сторонам. У Далси упало сердце. Боже! Их сундук потерялся, а с ним и вся приличная одежда. Все вокруг поплыло и растворилось в набежавших слезах.

Но в этот момент раздался голос:

– Мисс Теннант?

Далси поспешно обернулась, вытирая глаза. Сказать, что появление Джозефа фон Криффа ее приятно удивило, значит не сказать ничего.

– Я надеюсь, вы – мисс Теннант? – повторил он, мило смущаясь.

– Да, да, это я. – Далси приободрилась. – Меня зовут Далсимер. Далси. Добрый день.

– Как я рад, что нашел вас наконец.

К своему удивлению, Далси отметила, что он вовсе не похож на коренастого молодого человека в очках и тирольской шляпе, как она ожидала. Вместо этого перед ней стоял лейтенант Первого Кайзеровского кавалерийского полка Джозеф фон Крифф. Он склонился над ее рукой, радуясь, что наконец нашел ее. Джозеф был в военной форме, изящной фуражке (которую теперь держал на согнутой в локте руке), кителе с высоким воротником, идеально сидевших на нем бриджах и высоких начищенных сапогах, при сверкающих шпорах и сабле. Все это было восхитительно. Далси, заглянув в его серые глаза, на лишнюю секунду задержала руку в его ладони, чувствуя, что жизнь еще может наладиться. При одном условии.

– Сестра пошла разыскивать наш сундук, – сказала она.

– Я уже взял ваши вещи, – ответил Джозеф, указывая на стоявшего чуть поодаль носильщика, рядом с ним на тележке лежал их багаж.

– Господи, какая радость. – Далси одарила их обоих очаровательной улыбкой.

– А как выглядит ваша сестра? – поинтересовался Джозеф, вглядываясь в толпу.

– Вот она!

Далси указала на спину Теи, заметив ее клетчатый плащ. Она быстро куда-то шла, расталкивая пассажиров, за ней бежал маленький носильщик.

– Я скажу ей, что у нас все в порядке. – Джозеф поспешил за ней.

Далси видела, как он взял Тею за руку, снова улыбнулся, поклонился, представившись, и указал на сундук. Тея громко рассмеялась в ответ. Она всегда была слишком бесхитростна.

Тее же казалось, что она очутилась на сцене, где шла немецкая оперетта, и что ее спаситель вот-вот прижмет руку к сердцу и запоет, сообщая восхищенным работникам станции о том, что он должен ехать на войну, но сердце свое оставит здесь. Теперь он снова надел фуражку, взял Тею под руку и повел обратно к Далси.

– Экипаж ждет, – сообщил он.

Сестры, как ягнята, побрели за ним сквозь вокзальную толпу. Повсюду были люди в военной форме: богемские и моравские драгуны, венгерские гусары, венские пехотинцы, саперы, разведчики, егеря – «императорские одежды» во всем своем радужном великолепии. Плюмаж покачивался, словно гребешки экзотических птиц. Звенели шпоры, сабли отражались в начищенных сапогах. Первым и самым ярким впечатлением Теи об Австрии было то, что австрийцы – нация военных.

На привокзальной площади Джозеф посадил девушек в экипаж, погрузил чемоданы и дал кучеру какие-то указания по-немецки. Потом он сел напротив них, снял фуражку и аккуратно положил ее рядом с собой, после чего оглядел гостей.

Не без удовольствия Джозеф отметил, что обе были хороши собой. Одна изящна и свтловолоса, как куколка. Он уже не раз убеждался, что женщин подобного типа следует остерегаться. Они кажутся хрупкими, словно дрезденский фарфор, но на самом деле – вероломные и расчетливые хищницы. Вторая девушка была совершенно иной. Ее красота более необычна, непреклонна. Лицо озаряли ум и отличное настроение. Во взгляде была прямота и открытость. Ее улыбка, манера держаться заставили Джозефа забыть о той осторожности, что он обычно испытывал при общении с девушками.

– Как доехали? – спросил он, всем видом выражая живой интерес, и, звякнув шпорами, закинул ногу на ногу.

– Ужасно!

– Великолепно! – хором ответили они, и все рассмеялись.

– Вы, должно быть, устали?

– Не особенно, – сказала Тея. – Может быть, немного утомлены обилем новых впечатлений.

– Конечно. – Он понимающе кивнул.

Тее ее кузен казался самым красивым мужчиной из всех, кого она встречала. Всю жизнь ее отношения с молодыми людьми расстраивались из-за того, что они были объектом пристального внимания и оценки отца. Иначе получилось лишь с Джеком Кингсли, который не нуждался в оценке. Сейчас перед ней сидел человек, очаровавший ее своим присутствием и имеющий безупречную внешность настоящего героя.

Джозеф фон Крифф был высок, элегантен, военная форма придавала ему несколько лихой вид. У него были пшеничного цвета волосы и усы, светло-серые глаза. Но даже если не обращать внимания на его внешность, от него все равно веяло настоящей силой, словно от изображения молодого римского императора на монете. Был лишь один небольшой недостаток: маленький белый шрам в уголке рта под нижней губой, от чего лицо казалось уязвимым. Он кашлянул, Тея поспешно отвела взгляд, осознав, что таращится на него.

– Честно говоря, – сказал он с едва заметным акцентом, – я попросил кучера провезти нас по Рингштрассе, прежде чем поехать домой. Это не будет слишком после столь утомительного путешествия? Это не займет много времени.

– Нет, нет. Замечательно, – откликнулась Тея. – К тому же это поможет хоть немного освоиться в Вене, перед встречей… – Она замялась, боясь показаться невежливой, словно не хочет встречаться с членами его семьи.

Но он поднял руку, прогоняя ее смущение.

– Я понимаю.

Тее показалось, что он действительно ее понимает, и она была благодарна ему за это.

Далси смотрела в окно. Впервые с тех пор, как они выехали из дома, она проявила интерес к окружающему миру.

– Мы снова едем по мосту! – восликнула она. – Это опять Дунай?

– Нет, на этот раз Дунайский канал, – ответил Джозеф. – Сейчас мы выедем на Штабенринг, а потом на Ринг-штрассе, она проходит вокруг Старого города. Мы практически объедем старую Вену.

Несколько минут все молча смотрели на проплывавшие за окном виды.

– Парк, – послушно объявил Джозеф, хотя в этом не было необходимости. Они проезжали мимо прекрасных садов.

Дорога была чрезвычайно широка. По обе стороны в два ряда росли деревья, на которых едва начали распускаться листья. Они разделяли бульвар на зоны для пешеходов, трамваев, гужевого и моторного транспорта. За деревьями тянулась бесконечная процессия величественных зданий в стиле барокко, похожих на важных дам на приеме. Тея почувствовала на себе взгляд Джозефа и поняла, что ей следует высказаться по поводу очарования города.

– Восхитительно, – сказала она. – Очень величественно.

– Величественно, да, конечно, – согласился Джозеф, словно собираясь добавить еще какой-то эпитет.

Он хорошо говорил по-английски, но фразы были немного официальны, и только по этому можно было понять, что английский язык ему не родной.

– Расскажите, что это за здание? – попросила Тея.

Она это сделала не столько из любопытства, сколько понимая, что Джозефу будет легче, если он почувствует, что чем-то полезен. Они наклонились друг к другу. Его сапоги скрипнули, Тея уловила запах лакированной кожи и обратила внимание на то, что его усы чуть закручены вверх, отчего он часто подносил руку к верхней губе и разглаживал их.

– А как же я? – Далси не на шутку обиделась.

– Ох, простите! – Он встал и указал ей место напротив Теи. – Я сяду напротив, – добавил он таким тоном, будто собирался защитить ее от дракона.

Далси села, и он оказался рядом с Теей, время от времени показывая на здания, мимо которых они проезжали, или отвлекая их внимание еще на что-нибудь находящееся по другую сторону Рингштрассе. Тее казалось необычным такое обилие величественных строений вдоль их маршрута. Здание Государственной оперы (не самое большое, но прекраснейшее здание оперного театра в мире, по мнению Джозефа)… Дворец Афины, богини мудрости, где располагался парламент… Императорский театр… Музей естествознания и Художественная галерея, стоящие друг напротив друга и взирающие на памятник императрице Марии Терезии… Новый Хофбург, напоминавший счастливую улыбку, унаследовал все пропорции своего старого двойника: полуколонны и сомкнутые ряды окон… Немного дальше – Хельденплац…

– Площадь Героев, – перевел Джозеф.

Они повернули головы. Просторная площадь, украшенная двумя конными статуями.

– У нас гораздо больше героев, – добавил он, улыбнувшись. – Статуи героев – печальное зрелище. Площадь очень красива в мае, когда цветет сирень. Отличное место для прогулок.

«В мае». Два этих коротких слова снова напомнили Тее и Далси о том чудовищном шаге, который они сделали. До мая еще долгие недели, сейчас начало апреля. Сирень даже не собирается цвести, и все же они ее увидят и проведут здесь, вдали от дома, целые месяцы. В Кенте будет еще холодно, весна там не такая ранняя, как здесь. Венеция будет пить чай в библиотеке, Эдгар – читать вечернюю газету на сиденье автомобиля у станции Брумли, за Вязовой аллеей на ветру будут кланяться и вскидывать головы светло-желтые нарциссы.

Здесь же воздух уже был весенним. Они свернули на Рингштрассе, и вдруг хлынул теплый грибной дождь. Над затейливыми крышами появилась несказанно красивая радуга. Слева из арки массивного здания показалась кавалерийская колонна. Весь транспорт, включая и их экипаж, уважительно остановился, давая дорогу всадникам. Тея смотрела на их профили под высокими остроконечными шлемами, на лошадей с выгнутыми, как у лебедей, шеями и развевающимися хвостами, на сильные руки, сжимающие вожжи. Все звуки улицы потонули в цокоте копыт.

Когда они проехали, экипаж плавно тронулся, Джозеф указал на большое здание.

– Казармы Россау, – объявил он. – Можно сказать, мое рабочее место.

– Вы в отпуске? – поинтересовалась Далси.

– В увольнении, но не в отпуске. Пока, – пылко ответил он, словно радуясь, что сестры спросили о нем лично. – Но скоро буду. Так что к вашим услугам.

Он склонил голову, и Далси подумала, что если бы он сейчас стоял, то непременно щелкнул бы каблуками. Она видела это зияющую пропасть между ней и ее венским кузеном. Ее радостные надежды, возникшие в первый момент их встречи, блекли с каждой секундой. Он был обходительным, добрым, несомненно красивым, но недоступным. Далси чувствовала себя рядом с ним совсем ребенком. Ей казалось, что он по своей натуре не одобрит некоторых черт ее характера, изменить которые она была не в силах. Сейчас, глядя на Джозефа, сидевшего рядом с Теей, склонившего свою златовласую голову к ней, Далси испытывала обиду, раздражение, и еще ей было ужасно одиноко.

Они проехали по улице Скоттенринг и затем резко свернули вправо в Старый город, проехали по Зальцгриц и снова свернули на тихую улочку, в жилой квартал. Тея поняла, что они находятся в богатом районе. Прекрасные дома в стиле барокко, стоявшие по обе стороны улицы, напоминали скорее дворцы. Тея облизнула губы и тяжело сглотнула. У нее в голове пронеслись слова отца: «Там вы будете жить так, как живут они, я думаю, великолепно… И от вас потребуется вести себя подобающе…»

– Приехали, – сказал Джозеф.

В то время как Джозеф со своими подопечными выехал со станции, барон Томас фон Крифф возвращался после очередного визита к врачу. Он свернул на Хеленштрассе, и ему оставалось пройти всего метров двести до своего особняка. Тут он вспомнил, что с минуты на минуту должны приехать племянницы его жены, если уже не приехали. От этой мысли он побледнел, его орлиное лицо выразило еще большую меланхолию, чем обычно. Томас надеялся, что девушки не будут сильно ему досаждать. Жена не виделась с ними годами, и необычный поток писем от их отца отнюдь не развеял дурных предчувствий барона. В этих письмах содержались туманные намеки на семейные проблемы, вследствие которых девушкам следовало пожить какое-то время вдали от дома. Старшая, как он думал, была синим чулком, а младшая любила пофлиртовать. Настроение его упало. Они будут жить с ними много месяцев, требуя от него вежливости и внимания, лишая его одиночества, которого он всегда жаждал. Он яростно взмахнул тростью. Пусть о них заботятся другие.

Барон открыл маленькую калитку чугунных ворот и вяло пошел по дорожке к массивной двери. Прошел весенний ливень, и с нимф и херувимов, украшавших дом, капала вода. Он поднялся по ступеням и вошел в дом. Через холл к нему бросилась Минна, чтобы встретить его и взять пальто.

– Спасибо, Минна.

Барон старался не встречаться с ней взглядом. Она его раздражала. Эта девушка, казалось, всегда вела безуспешную борьбу со своим идиотским хохотом, глаза были вечно выпучены, а на полном славянском лице то и дело появлялись ямочки, поскольку она задыхалась от своего никчемного веселья. Девушка была глупа. Но Джессика ее любила. Она отдавала должное ее приподнятому настроению, которое оставалось хорошим, несмотря ни на что. Барон испытал облегчение, найдя в гостиной только жену и двух младших детей. Джессика, сидевшая у камина на диване с золотой и розовой парчовой обивкой, оторвалась от своего неизменного вышивания.

– Здравствуй, дорогой, как ты?

– Спасибо, неплохо.

Аннелиза и Дитер не заметили его появления. Они играли в тарок за карточным столом в дальнем конце комнаты. Иногда он жалел, что научил детей этой игре. Казалось, что нижняя часть их лиц теперь всегда будет скрыта картами.

– Здравствуйте, дети.

– Здравствуй.

Ответил только Дитер. Он сидел, задумчиво нахмурив брови. Джессика улыбнулась, как бы извиняясь, мол, дети есть дети, и похлопала рукой возле себя.

– Садись, – предложила она мужу.

Он сел.

– Где они?

– Будут здесь с минуты на минуту. Джозеф поехал за ними на вокзал.

– Ты очень спокойна. Ты все подготовила?

– А почему бы мне не быть спокойной? – усмехнулась Джессика, перекусила шелковую нитку и подняла с пола корзинку с рукоделием. – Они мои племянницы, а не злые тролли.

– Да, конечно. Аннелиза!

– Мм?

– Далсимер одного с тобой возраста. По-моему.

– Мама мне постоянно об этом напоминает.

– Вы можете подружиться, все делать вместе. Ты позаботишься о ней, как хорошая хозяйка?

«Все, что угодно, – подумал он, – что угодно, лишь бы они были подальше от меня».

Аннелиза откинулась на стуле и, вытянув ноги, рассматривала свои карты. Эта поза подчеркнула ее полноту. «В зрелом возрасте она будет ужасно толстой, – подумал Томас. – Почему Джессика не посадит ее на диету?» Его часто раздражало то обстоятельство, что женщины в его семье были склонны к полноте. Он объяснял это наличием у них английской крови.

– Аннелиза, ты меня слышишь?

– Да. Конечно, я о ней позабочусь, но она, вероятно, в состоянии справиться и без меня. Я ей не нянька какая-нибудь.

– Конечно нет. Но вежливость требует…

– Знаю, знаю… – Аннелиза бросила карты и, подавшись вперед, положила подбородок на руки и отвернулась к окну. – Я уже до смерти устала от того, что мне постоянно твердят, как я должна вести себя с этими кузинами.

– Тогда почему бы тебе не приготовиться? Они могут приехать в любой момент, – невозмутимо сказала Джессика, откладывая вышивание.

– Я уже готова, – ответила ей дочь.

– А Дитер – нет.

Дитер застонал, встал, отодвинув стул и вышел из комнаты с несчастным видом.

– А тебе следует убрать карты и пойти посмотреть, готов ли чай?

Аннелиза принялась убирать карты.

– А с чего ты взяла, что они захотят именно чаю?

– Чай, – с улыбкой ответила мать, – это английская традиция. Разве ты не слышала?

– Я думала, что, приехав сюда, они будут жить как мы.

– Они наши гости, и мы должны оказывать им гостеприимство. Если понадобится, мы будем говорить по-английски и пить чай. Теперь будь умницей и сделай все, что я прошу.

Аннелиза убрала карты в стол и не спеша вышла из комнаты.

– А где же Ласло? – спросил барон, справляясь об учителе младшего сына.

– У себя, наверное.

– А почему Дитер бездельничает и играет в карты в такое время?

– На сегодня уроки закончены.

– Не слишком-то много времени он тратит на занятия. Он хоть немного занимается самостоятельно?

– Не знаю, дорогой. По-моему, нет.

– Почему нет? – Барон раздраженно ударил рукой по дивану. – Я должен поговорить с Ласло. Дитер ничего не добьется, если его не заставлять.

– У Питера отличные рекомендации, – сказала Джессика, собирая остатки шелковых ниток со своей юбки.

– Это я знаю. Я сам его нанимал. Какие бы ни были у него способности, он не использует их, обучая моего сына.

– Тогда поговори с ним, Томас, – ответила ему жена умиротворенной интонацией человека, увидевшего свет в конце тоннеля.

– Я так и сделаю.

Джессика вздохнула, показывая, что прониклась проблемами мужа. Ее удивляло, как многие могут быть такими мрачными и озабоченными, когда нет никаких на то причин.

– А как, – беспечно спросила она, пытаясь отвлечь его, – поживает доктор Фрейд?

Аннелиза проводила Тею в ее комнату, где та обнаружила, что ее чемоданы уже распакованы, платья повешены в шкаф, мелкие предметы туалета аккуратно разложены по ящикам и переложены мешочками с душистыми лавандой и вербеной. Ее ночная рубашка лежала на огромной подушке под высоким паланкином кровати, отчего казалась маленькой, почти детской. Расческа и щетка из панциря черепахи лежали на столике рядом с фарфоровыми предметами туалета. Возле хитрого зеркала с многочисленными гранями, в которое можно было смотреться с любого места в комнате, стояли многочисленные хрустальные баночки и пузыречки с серебряными крышками. Комната была самой роскошной из всех, что Тея когда-либо видела. Потолок, до которого, казалось, были целые мили, украшали изображения красочных сельских сцен: мускулистые пастухи и смиренные девушки в прозрачных одеждах. Помимо огромной кровати в комнате стояли два кресла с высокими подлокотниками и пуфиками для ног и инкрустированный стол с письменными принадлежностями. Вся мебель была обита той же розово-золотой парчой, которая так ее восхитила в гостиной. Тея обратила внимание на то, что комната, очевидно, находилась в самом конце бокового крыла, поскольку одно из двух высоких окон выходило в сад, а другое – в маленький дворик за домом, где была конюшня. Из этого же окна было видно арку под вереницей окон, через которую они с Джозефом подъехали к дому.

Тея подошла к окну и обнаружила в нем дверь, которая вела на небольшой балкон, где стояли витые металлические стулья и столик. Сад внизу был очень большим по городским меркам, его окружала высокая кирпичная стена, которая, судя по всему, имела форму буквы Г, поскольку справа Тея увидела маленький летний домик, его словно рукой обнимал изгиб стены. Дорожки, бассейны, садовые скульптуры говорили об изрядном богатстве хозяев. Бархатный газон вряд ли когда-нибудь унижали игрой в гольф или крикет, в нем не было видно лунок, равно как и следов от автомобильных шин: вместилища потерявшихся мячей и утащенных собаками костей.

Справа от кровати в комнате была еще одна дверь, за которой Тея обнаружила восхитительную ванную. Ванна стояла на золоченых ножках в виде лап грифона, краны сверкали, на перекладине висели три розовых полотенца, а на полу стоял большой кувшин с солями для ванны. Для уставшей, утомленной путешествием Теи это было слишком большим искушением. К тому же чем еще она могла заняться до ужина, который назначен на половину восьмого? Она не сможет сосредоточиться, чтобы почитать или написать письмо. А если ляжет поспать, то ни за что не проснется вовремя. Она повернула краны.

Как только она разделась, распустила волосы и вышла на минутку в комнату, в дверь постучали. Тея вдруг почувствовала себя неловко. Может быть, ее ждут внизу? Или не стоило наливать ванну без разрешения? Или по правилам это должна делать горничная? Остановившись в центре комнаты, она кашлянула.

– Войдите.

Это была низенькая румяная горничная с косой пшеничного цвета, короной обернутой вокруг головы. Девушка взглянула на Тею, потом на дверь ванной, из-за которой шел уютный пар.

– У вас все в порядке? – спросила она с сильным акцентом. – Вы все нашли, фрейлейн Тея?

– Да, спасибо, все. Очень вам признательна. – Тея понимала, что столько благодарить ни к чему, но она была слишком смущена. – Кстати, – добавила она. – Надеюсь, ничего страшного, что я решила принять ванну? – Она махнула рукой в сторону ванной комнаты.

Минна улыбнулась:

– Конечно нет. Это ваша ванная.

Тея снова почувствовала себя совершенной дурой.

– Да, спасибо.

– Пожалуйста, позвоните, если что-то понадобится.

– Хорошо.

Минна вышла. Тея с облегчением прошла в ванную и опустилась в горячую воду, бросив туда пригорошню душистой соли, как бы в знак своей независимости.

Расслабившись в ароматном облаке пара, она подумала, что впервые испытывает те чувства, которые испытывали остальные, когда оказывались в доме Теннантов. Впервые они с Далси были чужими, лишними, являясь объектами пристального изучения и, вероятнее всего, критики. Тея полностью отдавала себе отчет в том, что Ральф навязал их этой семье. Их здесь вообще никто не ждал, хотя ей было трудно об этом судить. И она, привыкшая больше других быть любимой, очень хотела, чтобы ее первое впечатление оказалось неверным. Если бы Далси умела вести себя как следует, умела разговаривать почтительно и не похвалялась своими сомнительными победами, ничего бы этого не произошло.

Тетя Джессика мало изменилась за пятнадцать лет, с тех пор как они виделись в последний раз. Тея вспомнила, как однажды, когда они еще были маленькими и жили на Рейнлаф-Роуд, Венеция привела ее пожелать им спокойной ночи. Тетя была не такой красивой, как Венеция, но очень симпатичной и веселой. У нее была мягкая щека, от нее приятно пахло, и она принесла им рахат-лукум, наказав съесть его немедленно, в темноте, не обращая внимания на то, что постель будет перепачкана сахаром. Проявления такой анархии со стороны взрослого человека было вполне достаточно, чтобы трое маленьких детей сразу же ее полюбили, хотя Обри все же оставил свою порцию лакомства до утра.

Сейчас Джессика была по-прежнему доброй и улыбчивой, но заметно пополнела и поседела. Она-то уж точно была рада приезду сестер, целовала их, обнимала, расспрашивая о доме, не слушая толком ответов.

В радости ее мужа, дяди Томаса, Тея не была столь уверена. Он пожал ей ладонь своей узкой, сухой рукой. Его бесцветные глаза с темными кругами под ними смотрели на нее из-за золотой оправы очков. Выражая гостеприимство, он произнес пару формальных фраз. С тем же успехом он мог не пожимать ей руки и ничего не говорить. Он смотрел на нее так, словно хотел запомнить ее лицо и никогда больше не встречаться с ней. Он не выразил ни любопытства, ни теплоты, лишь полное безразличие.

Аннелиза, дочь тети Джессики, относилась к тому типу людей, что не нравились Тее, хотя она и понимала, что это ее личное предубеждение. Аннелизе было восемнадцать, она была полной симпатичной девушкой с веснушками и волосами темными ровно настолько, что их можно было называть каштановыми, а не рыжими. Она была старше Далси всего на несколько месяцев. Аннелиза достаточно тепло поздоровалась и расцеловалась с ними, но не забыла напомнить, что в Австрии чай употребляют только как целебный напиток, а не ради удовольствия. Когда Минна принесла поднос, она от чая отказалась, и сестрам пришлось пить его перед целой аудиторией, смотревшей на них, как на пришельцев. В поведении Аннелизы было некое лукавство, отчего сойтись с ней можно было лишь тому, кто вел себя так же бесцеремонно, как и она. Но теперь она не единственная кокетка в доме…

Мальчику Дитеру было десять лет. Он, угрюмо пожав им руки, сообщил, что через две недели у него день рождения. В его тоне было что-то угрожающее, словно он хотел разъяснить англичанкам, что их присутствие никак не повлияет на празднества, которые будут проходитть в доме. Джессика снисходительно улыбнулась и выразила надежду, что они согласятся поприсутствовать на празднике, устраиваемом для членов семьи и избранных друзей. Тея не возражала, но у Далси недовольно опустились уголки рта. Ведь день рождения ребенка – дело обычное, и повсюду его отмечают одинаково.

И еще здесь был Джозеф. Тея закрыла глаза и запрокинула голову, наслаждаясь своими мыслями. Думать о нем было тем более приятно, поскольку она чувствовала, что тоже нравится ему. У нее было мало знакомых мужчин. Просто друзей, которые, так уж вышло, были мужчинами. Они ей нравились, их общество было приятно, некоторых, как Джека Кингсли, она знала многие годы. Хотя их отношения даже до Рождества были непростыми… Раньше она никогда не встречала мужчин, которые бы так открыто напоминали ей о ее женственности, которые бы взывали к этому и в присутствии которых она чувствовала себя именно женщиной.

Впервые за несколько месяцев она вспомнила о Далси и Джеке. Потом подумала о Джозефе. Тея взглянула на свое белое тело. От теплой воды поднимался пар, округлые формы нарушали водную гладь там, где шелковистыми островками возвышались колени и грудь. Тея снова закрыла глаза и положила руку на шею, а затем провела вниз по телу, в восхитительное тепло воды. Она представила, что это рука Джозефа, и ее тело моментально откликнулось.

Тея резко открыла глаза и села, наклонившись вперед, чтобы спустить воду. При этом ставшие упругими соски коснулись колен, и только тогда она поняла, как возбудили ее эти мечты. Она вылезла из ванной и стала яростно растираться самым большим полотенцем, стараясь энергичными движениями прогнать желание. И все же она не могла не думать о том, что ей надеть к ужину, чтобы подчеркнуть все достоинства фигуры.

Спустя полчаса Тея сидела за туалетным столиком в белой атласной блузке и черной бархатной юбке. Она расчесала свои длинные волосы и теперь тщательно их укладывала. Ей нравились изящные линии ее шеи.

Дверь приоткрылась, и в комнату заглянула Джессика.

– Можно?

– Конечно, тетя. Я как раз закончила одеваться. Надеюсь, я не слишком долго?

– Нет, дорогая, вовсе нет. Тебе здесь удобно? – Джессика прошла по комнате, разгладила покрывало и поправила шторы.

– Спасибо, очень. Прекрасная комната. Я прямо как королева.

– Хорошо. Хорошо…

Джессика подошла к креслу и, присев на подлокотник, потерла ладонью спинку.

– Лично для меня не особенно важно, насколько жилье красиво. Ведь уют – это несколько другое, правда?

Тея была озадачена. Казалось, ее тетушка чувствует себя неловко. Тея принялась скручивать волосы в жгут и закреплять его на затылке. Джессика посмотрела на нее.

– Если хочешь, моя горничная будет тебе помогать, – вкрадчиво предложила она.

Тея рассмеялась, не разжимая губ, во рту у нее были шпильки.

– Об этом не стоит и думать. Мои волосы – это просто кошмар. Я даже не смею никого попросить сразиться с ними.

– У вас в доме нет служанки, которая помогает тебе с волосами?

– Нет. – Тея поморщилась. – Честно говоря, меня бы это раздражало. У нас вообще не очень много слуг. – Она скрепила волосы и покрутила головой, изучая свое отражение. По-прежнему чувствуя на себе тетин взгляд, она повернулась и тепло сказала: – Вы так добры, что согласились принять нас. Мы это очень ценим.

Джессика просияла.

– Ты даже не представляешь, какое это для меня удовольствие.

– Отец с мамой передавали вам привет. По-моему, мама даже завидовала нам.

– Наверняка. Бедная. Они обязательно должны сюда приехать. Сразу же, как твой отец сможет вырваться с работы. Скажи, Тея… – Тее показалось, что тетя наконец добралась до цели своего визита. – Ты ничего не хочешь мне рассказать? Дело в том, что по письмам Ральфа у меня сложилось впечатление, будто что-то произошло…

– Нет. Правда, нет. Ничего серьезного, – живо соврала Тея.

– Пожалуйста, пойми меня правильно. Я ненавижу совать нос в чужие дела, просто…

– Всего лишь небольшая семейная размолвка. Правда.

– Далси ведь всегда была наказанием, да?

– Да, наверное. Видимо, дело в том, что ей очень быстро становится скучно. В деревне не так много развлечений, а отец никогда не понимал, зачем нужна светская жизнь. Поэтому… – Она пожала плечами. – Для нее ничего не могло быть лучше этой поездки. – Заметив, что тетя все еще сомневается, она решила, что лучше сказать сейчас долю правды, чтобы потом не рассказывать ее целиком. – Дело в том, что у нее был неудачный роман. Ничего серьезного, но она слишком молода, а он ей совершенно не подходил. И она плохо все это перенесла. Я уверена, вы понимаете. Для Далси произошедшее показалось концом света, – да простит ей Бог эту ложь, – но это у нее пройдет. Ей нужна перемена обстановки и немного радости. Уверена, здесь у нее будет и то и другое. – Она широко улыбнулась.

Джессика поднялась. Видимо, она осталась довольна.

– Дорогая, я так рада, что ты мне доверилась. Просто мне вас поручили, если так можно выразиться, и мне не хотелось бы сделать что-то не так. Ваш отец ничего конкретно не написал…

– Это все, что случилось.

– Хорошо. – Она пошла к двери, но на пороге остановилась и добавила: – Кстати, пусть вас не беспокоят манеры моего мужа. Он всегда несколько неразговорчив. Сейчас его голова забита другими вещами. Недавно умер его отец, это был для него страшный удар. Уверяю тебя, он ждал вашего приезда с таким же нетерпением, как и все остальные.

Питер де Ласло пригладил ладонью волосы, поправил галстук, вышел из своей комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь. Он начал спускаться по лестнице ленивой походкой, изучая шеренгу надменных предков фон Криффа, чьи портреты висели вдоль стены. У всех его предков были рыбьи глаза, ясно, откуда у старика такой взгляд.

Питер был учителем Дитера, он работал здесь с начала года, но своим положением в доме был не особенно доволен. Ему хорошо платили, он жил в комфорте, но чувствовал, что статус его не определен. Фрау баронесса относилась к нему как к сыну, барон – как к лакею, а Аннелиза и Дитер смотрели на него так, будто его увольнение с самыми нелестными характеристиками было лишь вопросом времени. Что касается второго сына, Джозефа, он был словно человеком другой эпохи: его было не за что не любить, но также не было никих шансов завести с ним дружбу. Военная форма говорила сама за себя.

Семья собиралась вместе только за ужином. Питер со своим учеником завтракал рано, барон обычно показывался, когда их уже не было за столом, а фрау баронессе подавали кофе в спальню. Аннелиза поднималась в зависимости от ее планов на утро. И если она не собиралась кататься верхом, в гости, на урок музыки, то оставалась в постели до обеда. Обед был необязателен, и если везло, то Питеру приносили еду в комнату, но чаще всего он ел с теми, кто был в столовой. Барон, как правило, не обедал дома.

Ужин же был обязателен для всех, а сегодня – тем более, из-за двух молодых англичанок. Он слышал, как они приехали пару часов назад. Ему было любопытно на них взглянуть, хотя их появление и не внушало оптимизма. Английские женщины славились громкими голосами, большим размером ноги и задом, который лучше смотрится в седле, чем в юбке.

Дурные предчувствия усугублялись тем, что в последнее время он чувствовал возросшую раздражительность барона, который уже несколько дней прямо-таки дымился от негодования. Питер знал причину: дела у Дитера шли неважно. Но этот чертенок ужасно ленив, так чего же старик хочет? Чуда? На самом деле барон просто не хотел признавать, что его сын бездарен. Но ничего. Возможно, фрау баронесса заступится, как всегда. Она любила лесть. И Питер мягко играл на том, что у них обоих в жилах течет английская кровь, пусть даже у него она разбавлена венгерской. Он постоянно повторял, как у них много общего, подставляя ей стул, приветливо улыбался, и старушка таяла, после чего ее мужу неудобно было разговаривать с ним слишком резко.

В холле Питер замедлил шаг. Стоя на выложенном черными и белыми мраморными плитками полу, он чувствовал себя пешкой на шахматной доске. Из-за двери доносился тихий, невнятный разговор. Голоса звучали не слишком весело. За спиной послышались легкие шаги. Это была Минна, переодевшаяся в свою вечернюю форму. Многочисленные белые оборки ее черной юбки смешно трепыхались. Она несла в столовую приборы. Питер подмигнул ей. Минна несдержанно фыркнула, зажав рот ладонью. Просто удивительно: каждый раз, когда он ей подмигивал, она находила это чрезвычайно забавным. Питер расправил плечи и открыл дверь.

Фрау баронесса сразу же засуетилась, взяла его под руку, представила и предложила аперитив, от которого он отказался. Ему нравилось производить впечатление непьющего человека. С несколько мученическим видом Питер подошел к своему подопечному. Дитер сидел на стуле со стаканом минеральной воды в руках, на нем был коричневый пиджак с жестким воротником. Выглядел он недовольным. Барон стоял посреди комнаты, изучая рисунок ковра с таким видом, словно собирался постичь тайны мироздания.

Тихо, но так, чтобы его работодатель слышал, Питер осведомился:

– Дитер, ты выполнил мое задание по математике?

– У меня не вышло.

– Значит, не выполнил?

– Не смог.

– Дитер, если тебе что-то непонятно, ты должен обратиться ко мне. Если уроки закончились, это не значит, что ты не можешь со мной посоветоваться. Я всегда готов тебе помочь.

– Хорошо.

«Ну и хватит», – подумал Питер.

Барон делал вид, что не слышит, но так бывало часто, даже когда обращались к нему лично. Питер, довольный тем, что выполнил поставленную задачу, обратил внимание на остальных членов семьи, они разговаривали, сидя у камина. Англичанки его приятно удивили. Брюнетку Питер сразу же отверг. Несмотря на свою красоту, она была выше ростом, что ставило его в невыгодное положение. Кроме того, на нее, похоже, положил глаз наследный сын. А вот младшая, такая миленькая, такая миниатюрная, с такими шаловливыми глазками… Сейчас она смотрела на него и ослепительно улыбалась. Питер улыбнулся в ответ и слегка поклонился. Очаровательна.

Джессика постаралась, чтобы в этот вечер ужин состоял исключительно из национальных австрийских блюд. Начался он с фишбушеля, крепкого острого бульона из потрохов свежей рыбы и с ломтиком лимона. Нельзя сказать, что баронесса была без ума от этого кушанья, но ее мужу оно нравилось, и к тому же относилось к блюдам истинно национальной кухни. Затем подали знаменитый тафелшпиц – вареную говядину под чесночным соусом. А на десерт она была просто обязана угостить гостей захер-тортом, который, впрочем, не особенно хорошо получался у ее повара, но она не отважилась послать за другим, поскольку опасалась потерять в таком случае великолепного во всем остальном работника.

Ко всему этому она приказала поставить на стол очень хорошее, по ее мнению, белое вино «Гризенгер». Барон сжал губы, когда увидел его на столе.

– Простите, – обратился он к Тее и Далси, – что приходится пить с мясом белое вино. Можно было бы подать великолепное французское красное, но моя жена настояла на том, чтобы все было исключительно местным.

– По-моему, отличная идея, – ответила Тея.

– Все вовсе не плохо, – отозвался Джозеф, сидевший слева от нее. – Отец, ты слишком много внимания уделяешь мелочам. Если ты будешь все постоянно критиковать, то испортишь настроение нашим кузинам. – Он улыбнулся Тее и поднял бокал, предлагая выпить.

Тея заметила, что на затылке его волосы, касающиеся высокого жесткого воротника, вьются. Ей захотелось прикоснуться к ним, даже казалось, что она знает, какие они на ощупь – жесткие, упругие, словно мех сильного здорового зверя.

– А я люблю белое, – вмешалась Далси, отпив глоток в доказательство.

Барон, казалось, не слышал. Он смотрел в бокал с таким видом, словно ожидал увидеть на дне осьминога.

– Мы не стали подавать местное красное вино, поскольку его просто невозможно пить, – мрачно пробормотал он.

– Что за ерунда, Томас! – Джессика оглядела всех присутствующих.

– Просто так говорят местные жители, – сообщил ей муж, принимаясь за говядину. Казалось, что это производит на него удручающее впечатление.

Тея посмотрела на остальных. Никто не обращал на барона внимания. Все сосредоточенно принялись за еду. Был слышен лишь стук вилок и ножей по тарелкам. Тея сидела, не поднимая глаз на Джозефа, всеобщее молчание начинало действовать ей на нервы.

Питер де Ласло сидел между Далси и Дитером. Он неприязненно посмотрел в тарелку последнего. Между картофелинами он широким потоком вылил соус. Никогда еще Питер не видел ребенка, который бы так непристойно ел. Питер коснулся руки мальчика и, когда он поднял голову, взглядом указал в его тарелку. Но Аннелиза не стала манерничать:

– Ой, мама! Посмотри в тарелку Дитера. Это просто ужасно.

– Дитер, ешь как следует.

– А что я такого делаю?

– Ты делаешь из еды отвратительное месиво! – воскликнула его сестра. – Тебе, может быть, все равно, но почему остальные должны смотреть на это? Меня от этого тошнит.

– Ешь как следует, дорогой, – попросила Джессика.

Дитер подчинился и расправился с оставшейся в тарелке едой с невероятной быстротой. Тея удивленно посмотрела на него, но, переведя взгляд на Джозефа, увидела, что его губы плотно сжаты. Ему не понравился этот разговор.

Питер повернулся к Далси:

– Путешествие не было утомительным, мисс Теннант?

– Зовите меня Далси. Оно было ужасным. Из меня плохая путешественница. Я очень устала.

– Путь не близкий, – согласился Питер. Ему хотелось бы поговорить об этом только с ней, но беседа за столом не клеилась, и он был вынужден обратиться ко всем присутствующим. – Если вам понравилось здешнее вино, – сказал он, – жаль, что вас здесь не было на Хауригер.

– А что это? – спросила Тея, адресуя вопрос скорее Джозефу.

Но ответил Питер:

– Это восхитительный день. Правда, фрау баронесса? Все едут в деревню, например в Дорнбах или в Гризинг. Там виноделы вывешивают венки на своих домах, приглашая прохожих зайти попробовать молодого вина.

– Как интересно, – сказала Тея.

– Еду приносят с собой, все сидят в саду на деревянных скамьях, слушают музыку и поют.

– Как замечательно! – воскликнула Далси, мысленно уже умчавшаяся далеко, но все же стараясь удержать на себе внимание Ласло. – И когда же это бывает?

– В октябре, – ответил Джозеф достаточно резко.

Тея заметила, что он смотрит на Ласло с неприязнью.

– Возможно, когда-нибудь и мы сможем… – пропела Далси.

Ее поведение вдруг напомнило Тее о причине их приезда сюда. Она взглянула на Питера, все еще нахваливавшего Хауригер. Молодой человек был строен, гибок, с большими черными глазами и длинными волосами. Как цыганская скрипка в дорогом ресторане, очаровательная, соблазнительная, но фальшивящая. Казалось, не только Джозеф недолюбливал его. Как только Питер начинал говорить, барон втягивал голову в сутулые плечи, словно черепаха, а его тяжелые, с прожилками веки опускались от скуки и отвращения. «Здесь тоже нет особой любви», – подытожила Тея и вдруг почувствовала легкое прикосновение к своему запястью.

– Я уверен, Вена вам понравится, – сказал Джозеф. – Завтра вам, наверное, захочется познакомиться с городом поближе.

– Да, конечно.

– Мы могли быть взять машину покататься. Выпить кофе в старой кофейне. Мне бы хотелось вам многое показать. Вы любите оперу?

– Я никогда в ней не была. – Тея покраснела, но Джозеф как будто обрадовался.

– Значит, мне выпадет честь познакомить вас с ней.

В разговор вмешалась Аннелиза:

– Тея, не позволяй ему таскать тебя по операм слишком часто. Это так скучно! И к тому же они такие длинные.

– Тея сама решит, – вежливо ответил Джозеф. – Я считаю, опера – высшая форма искусства. Лучшие из них просто божественны.

Аннелиза добродушно рассмеялась:

– Берегись, Тея.

– Я уверена, что мне понравится, – честно призналась Тея, за что была награждена взглядом полным нежности, восхищения. Часы, проведенные в опере, решила она, не станут большой платой за общество серьезного мужчины.

На столе появился захер-торт, и дальше трапеза прошла в молчании. Позже Тея и Далси поняли, что долгие паузы в разговоре не были вызваны их присутствием, а являются отличительной чертой поведения за столом в доме фон Криффов. Барон являл собой пример австрийского отношения к трапезе как к церемонии, которой необходимо отдаваться без остатка. За стол садятся, чтобы есть, а любое общение отходило на второй план. Следовательно, беседы велись только в перерывах между блюдами, а все остальное время надо было методично опустошать тарелки. Не так быстро, чтобы нанести вред пищеварению, но и не настолько медленно, чтобы еда успела остыть.

Однако после третьего бокала «Гризенгера» Далси собралась влезть в чужой монастырь со своим уставом. Она становилась с каждой секундой все оживленнее, наказывая возить ее «повсюду, абсолютно повсюду», потому что «она просто умирает, как ей хочется все посмотреть». По мнению барона, Далси позволяла себе лишнего, но было совершенно очевидно, что она просто очаровала остальную часть семейства. Джессика лучезарно улыбалась ей. Аннелиза предложила пройтись по магазинам при первой же возможности. Даже Дитер, которого отпустили из-за стола после десерта, застенчиво предположил, что Далси, должно быть, понравится большое колесо в парке Пратер. Далси поцеловала его в пылающую щеку и поклялась кататься на каруселях только с ним. Что же касалось Питера де Ласло, то он сидел с таким восхищеным видом, словно развернул нежданную посылку и обнаружил именно то, что ему давно было нужно. Тее показалось, что Джозеф очень хотел изменить свое мнение о ее сестре и молча смотрел на бурную радость Далси, задумчиво поглаживая усы.

После ужина все прошли в гостиную пить кофе. Далси села за карточный стол, и Питер с Аннелизой принялись обучать ее игре в тарок. Тея и Джозеф расположились с бароном и его женой. Разлили кофе, Джессика снова занялась рукоделием, а Тея отчасти из-за того, чтобы не смотреть на Джозефа, отчасти из чувства уважения обратилась к хозяину.

– Мне очень нравится ваш прекрасный город, – попробовала она завязать разговор. – Сегодня мы ехали с вокзала по Рингштрассе. Очень красивая улица.

– Вы считаете? – Он посмотрел на нее поверх чашки. Спорить он явно не собирался.

– Да, Вена очень симметрична, элегантна, построена по плану, не то что английские города.

– Мм. Хорошо, – последовал загадочный ответ.

Тея продолжала:

– Хофбург восхитителен. Там резиденция императора?

Ее вопрос повис в воздухе. Казалось, барон не слышал ее слов. Джессика спокойно делала стежок за стежком.

Ей на помощь пришел Джозеф. Он спокойно сказал:

– Дворец императора в Шонбруне, к югу отсюда. Прекрасное место, более спокойное. Он предпочитает жить там.

Тея благодарно слушала. Даже голос его был мягким, успокаивающим, почти заботливым. Но его заглушил резкий и холодный голос барона, заявившего:

– Наш император постепенно становится затворником. Его комнаты в Шонбруне похожи на жилище сторожа, железная кровать, ни воды, ни удобств, ничего. Он по-прежнему полон достоинства, но не у дел. Ежедневно к нему приходит редактор одной из умеренных газет и знакомит его с политическим положением. Летом он переезжает еще дальше, в Альпы, на Кайзервиллу.

– Вы говорите так, словно это печально.

– А это печально, – сказал Джозеф.

– Таковы факты. – Его отец был краток.

Тея почувствовала какое-то напряжение.

– Император, – начал Джозеф, – несмотря на все недостатки, по-прежнему остается главой нации.

– Мы не нация, – гневно поднял голос барон. Впервые за все это время на него взглянула жена. – Мы безнадежно разделены. Вы понимаете, что за сорок три года у нас сменился двадцать один кабинет министров? Что сейчас у нас по меньшей мере две дюжины политических партий, находящихся в оппозиции не только к правительству, но и друг к другу. А император? Он в оппозиции ко всем: к парламенту, к демократам, к народу.

– Если так, то, значит… – сказала Тея.

– Я просто сказал как есть.

Она перевела дыхание.

– Если так, то, значит, он последний император. Иначе и быть не может.

Барон удивленно посмотрел на нее, Тея повернулась к Джозефу и увидела, что он поражен.