Читать книгу Полевые цветы - Группа авторов - Страница 5

В субботу после Рождества у Примми был выходной. Она могла уехать из Чилвертон-Хаус утром, после того как сделает уборку, и вернуться только в воскресенье к вечеру.

Она ждала этих выходных со смешанными чувствами, поскольку нужно было ехать домой. Обычно она не ездила в Лондон, а, как правило, ходила в Брумли за покупками, с Джоан или одна – одиночество не пугало ее. Но на уикэнд нужно было съездить домой.

Примми не питала иллюзий по поводу своей семьи. Она, конечно, не стыдилась родственников, но и гордиться было нечем. Когда два года назад ее младший брат Сэм погиб, попав под поезд, мать даже не сообщила ей, и она узнала об этом лишь три месяца спустя, когда приехала погостить домой. Ей ничего не сообщили не оттого, что миссис Дилкес было не под силу написать грамотное письмо, а скорее по той причине, что она не сочла новость достаточно важной. Примми почти не видела Сэма с тех пор, как поступила на службу. Когда она уезжала, Сэм был всего лишь сопливым шестилетним ребенком, так что особой любви друг к другу возникнуть у них не могло. Примми, узнав, что он погиб, отнеслась к этому философски. Она не испытала чувства горечи или потери, брат ничего не значил для нее. Многие снова и снова повторяли ей, что это «большое горе» и «тяжелая утрата», но сама она не горевала, и тяжело ей не было. Случилось то, что случилось, и дело с концом.

Что касалось матери, Примми не любила ее и не считала себя чем-то ей обязанной. Если она и была ей что-то должна, то честно возвращала долг, как в детстве, так и потом, когда поступила на службу. Из семи шиллингов, что ей платил мистер Теннант в неделю (хорошее жалованье для горничной), три она отправляла матери и навещала ее как могла часто. Единственное чувство, которое Примми питала к матери, – это некоторое уважение за то, что она смогла выжить в суровой городской действительности без всякой финансовой поддержки, а после ухода мистера Дилкеса – и без единого взрослого человека рядом.

Но Примми никогда не смогла бы простить до конца матери того, что она продала ее в работницы. Она до сих пор вспоминала с дрожью от пережитого унижения, как ее мать рассказывала о ней, когда они впервые пришли на Рейнлаф-Роуд договориться насчет работы.

«Она хорошая, аккуратная девочка… Она станет делать все, что скажете… всегда помогает мне управиться с четырьмя детьми… Вы будете довольны, мэм». Она говорила так, словно Примми была товаром, способным приносить ей по нескольку шиллингов в неделю.

Накануне они всю ночь ругались из-за этого решения. Примми наотрез отказывалась идти, и мать, схватив за плечи, трясла ее, словно тряпичную куклу, а остальные дети сидели вокруг и с интересом наблюдали за происходящим. Примми в ответ ударила ее, и миссис Дилкес отлетела назад, ударилась о складную раму для сушки, постиранное белье упало на пол. Дети, заинтригованные и перепуганные одновременно, бросились к ней из углов маленькой кухни, словно цыплята к наседке. Пропавшая стирка вызвала у миссис Дилкес настоящий гнев. Она не рабыня, чтобы стирать людям грязное белье лишь затем, чтобы ее дочь, эта упрямая корова, разбрасывала все по полу. Она не могла этого так оставить. Миссис Дилкес была одного роста с Примми, но жилистой и сильной, на протяжении многих лет она одерживала верх в схватках с мужем, которые происходили каждый субботний вечер. Справиться с четырнадцатилетней девчонкой ей было просто. Она бросилась на Примми, крепко и умело схватила ее за волосы и принялась таскать ее за них, пока из глаз дочери не брызнул слезы. Она кричала, что Примми пойдет на Рейнлаф-Роуд, что она будет работать и приносить в дом хорошие деньги, а если нет, то она, Лили Дилкес, лично позаботится о том, чтобы Примми всю жизнь провела в нищете. Дальнейшие протесты привели к тому, что она отхлестала дочь по щекам со всей силы, что только в ней была. Примми не соглашалась, хотя и перестала спорить, поскольку устала от всего, что происходило. Миссис Дилкес восприняла это как капитуляцию, и вопрос был снят.

После этого визит на Рейнлаф-Роуд прошел даже несколько забавно. Примми упорно молчала. Не проронила ни слова. Миссис Дилкес очень хотелось (и Примми об этом знала) возобновить дружеские отношения с дочерью, чтобы вместе убедить миссис Теннант взять девочку на работу. Было крайне неловко долго ехать в полном молчании и смотреть на уже взрослую девочку, не зная, что ей сказать. Кроме того, левая щека Примми посинела от нанесенного ей накануне удара, и миссис Дилкес хотела убедиться в том, что истинная причина происхождения синяка не раскроется. Но Примми молчала. Она была совершенно глуха к лести матери и не обращала внимания на ее попытки сбить дочь с толку, неожиданно задавая вопросы, не относящиеся к предстоящей встрече. Примми проснулась рано, привела себя в порядок и приготовила чай и кашу, остальное миссис Дилкес была в состоянии сделать самостоятельно.

Пока мать пресмыкалась перед миссис Теннант, Примми стояла как статуя и смотрела в окно. За окном она видела двух девочек, темненькую и светленькую, игравших в саду. Они бегали, прыгали, вертелись, но их совершенно не было слышно. Только голос их матери. Наконец миссис Теннант повернулась к ней и нежно сказала:

– Мисс Дилкес, можно я буду называть вас Примроуз?

Это было приятно Примми, и этот момент она будет помнить всегда. Ее побили, приволокли сюда силой, а здесь с ней разговаривали вежливо. Мать была ошеломлена. Работу Примми получила.

Потом миссис Теннант подошла к ней и спросила:

– Что у тебя с лицом, милая?

Но прежде чем Примми успела соврать что-нибудь подходящее, ее мать сказала:

– Это мой муж. Боюсь, он слишком распускает руки. Он выпивает… – Она мрачно кивнула ей, как бы рассчитывая на понимание.

Миссис Теннант смутилась и сочувственно произнесла:

– Ах да, конечно… Простите… Бедный ребенок.

Эта ложь потрясла Примми, даже не потому, что это действительно могло случиться, а просто ей показалось, что это уже слишком: пополнять и без того длинный список преступлений мистера Дилкеса. Когда они вышли из дома, Примми больше не произнесла ни слова.

Вскоре мистер Дилкес бросил их, и тонкая нить, связывающая Примми с матерью, разорвалась. Они больше не ссорились, они просто почти не разговаривали.

Итак, в субботу, покончив с делами по дому, Примми поднялась к себе в комнату и стала готовиться к отъезду. Она сняла фартук, платье, наколку с волос. К понедельнику все это нужно постирать. Накануне вечером она сложила вещи и повесила на стул одежду, которую собиралась надеть. Примми выбрала синий костюм с приталенным жакетом и голубую блузку с кружевной вставкой на груди и такими же манжетами. Она поняла, что замерзнет, и неохотно надела свое старое черное пальто, пыльное и потертое. К тому же она обернула тело под костюмом большим куском фланели. Старые плотные чулки она снимать не стала, поскольку другие, хорошие, уже упаковала. Так же она уложила отрез кружева: просто так, на всякий случай. Она никуда не собиралась, но мало ли что может случиться. Наконец она обулась в свои лучшие черные туфли и надела шляпку. Шляпка была радостью и гордостью Примми. У нее их было всего две, и эта – одна из немногих ее модных вещей. Примми скопила денег и купила ее в прошлый выходной в магазине Сугдена. Это был последний крик моды: в форме перевернутого розового бутона, украшенная узким длинным пером – темно-синим с бирюзовым отливом. В этой шляпке Примми чувствовала себя одетой великолепно, тем более что она добавляла добрых четыре дюйма к ее росту. Закрепив этот венец моды у себя на голове шляпной булавкой, она натянула перчатки, взяла вещи, в который раз оглядела безупречную комнату и вышла.

Спустившись с лестницы, она заглянула в кухню:

– До свидания, миссис Дакхэм.

– Примми! Ты меня до смерти напугала.

Миссис Дакхэм разливала чай из огромного фарфорового чайника в многочисленные чашки. Из комнаты для слуг доносились голоса. Кухарка поставила чайник и уставилась на шляпку Примми.

– Значит, носишь, – с сомнением проговорила она.

– Нравится?

– По-моему, замечательно.

Было совершенно ясно, что шляпка ей не нравится. Примми так и думала. Шляпка была слишком хороша для простой горничной. А это значило, что Примми совершает в ее глазах одно из страшнейших преступлений в кодексе миссис Дакхэм – важничает и подражает хозяевам.

Примми была не расположена продолжать обмен любезностями.

– Тогда я пойду. Я починила ту одежду и сложила ее в шкаф на первом этаже.

– Спасибо, значит, до завтра.

– Счастливо!

– К чаю вернешься? – крикнула миссис Дакхэм в спину удаляющейся Примми.

– Можете не беспокоиться. Я не опоздаю.

Эта шляпа! Миссис Дакхэм сжала зубы.

Примми прошла через двор и направилась к боковым воротам мимо конюшни. Она помахала Мередиту, седлавшему лошадь. Он улыбнулся и начал что-то ей рассказывать, желая посплетничать, но она прошла дальше, сделав вид, что не слышит. Примми боялась лошадей. Она не многого боялась, и у нее была простая тактика избегать всего, чего боишься. Примми торопливо пошла своей дорогой. У поворота на Эвхурст-Роуд ее ждал почтовый фургон.

Утро было морозным. Она вдруг подумала, что за последние полгода выходила из дома всего четыре раза. За день проходила целые мили по лестницам, коридорам и комнатам. На окружающий мир она смотрела из окон. Теперь у нее даже кружилась голова от свежего воздуха и впечатлений. Она чувствовала себя монахиней, вырвавшейся на свободу после долгих лет жизни в келье.

Мороз начал щипать ее. Ноги озябли, а нос и щеки онемели. Конечно, ей случалось мерзнуть и во время всего рабочего дня, руки бывали лиловыми, а под платьем бегали мурашки, но таковы условия работы в большом доме: повсюду нужно поддерживать огонь, но посидеть возле него нельзя. Самой большой роскошью было погреться в комнате для слуг, хотя самые лучшие места у огня всегда занимали Коллингвуд и миссис Дакхэм. Еще можно было встать у плиты и задрать юбку, чтобы теплый воздух проникал под нее, но, когда на кухне находилась миссис Дакхэм, она вполне резонно возражала против подобной практики. И несмотря на все это, Примми не была готова к такому холоду, как на улице. Она шла все быстрее, спотыкаясь на промерзшей бугристой земле. Она надеялась, что Тим Уоррен не опоздает.

Он подъехал вовремя. Как только она вышла на дорогу, показался его зеленый фургон с красными и белыми надписями по бокам, он спускался с холма со стороны деревни. Он остановился рядом с ней, Примми обежала фургон и с облегчением взобралась на пассажирское место. Они поехали, Тим взглянул на нее.

– Значит, едешь в Лондон? – спросил он, хотя это и так было ясно.

– Совершенно верно.

– Отлично выглядишь.

Примми резко взглянула на него, не понимая, комплимент это или нет, но решила, что все же комплимент.

– Спасибо, – как принято, ответила она.

Тим Уоррен считал, что пользуется успехом у дам. Разъезжая между Брумли и окрестными деревнями и развозя товары по магазинам и зажиточным домам, он считал, что у него богатый опыт. Как моряк хвастается, что у него в каждом порту по невесте, так и Тим полагал, что разбил сердца по крайней мере дюжины дам. Но от его самодовольной ухмылки и подмигивания Примми было противно. Она сложила руки на коленях и созерцала сельские пейзажи, не поворачиваясь к нему. Кроме всего прочего, Тим был чрезвычайно толстокож и нетактичен. Тим лишь мельком бросал взгляды на дорогу и через несколько минут спросил:

– Тебя кто-нибудь ждет в Лондоне?

– Нет, – безразлично ответила Примми.

– Не могу поверить, – сказал Тим и широким движением руки со скрежетом переключил передачу. – Могу поспорить, вокруг тебя вертится немало парней. Разве тебя не ждет целая толпа поклонников? Давай признавайся.

– Ничего подобного.

– Сегодня вечером пойдешь прогуляться, – невозмутимо продолжал Тим, не думая переменить сложившееся у Примми представление о нем. – «Сладка субботняя ночь, – страстно пропел он, – когда закончил будничный свой труд». – Он снова взглянул на Примми.

Она повернула голову, собираясь сокрушить его какой-нибудь колкостью. Его черные курчавые волосы выбились из-под кепки, на шее повязан пестрый платок. Рот растягивала широкая улыбка, настолько веселая, что Примми не удержалась и тоже рассмеялась в ответ.

– Так-то! – воскликнул он, радуясь, что одержал еще одну победу благодаря своему обаянию, устоять перед которым невозможно. – Так-то, крошка. «Этим вечером ты вольешся в толпу, не забудь взять собой и подружек».

Примми отругала себя за то, что так неосторожно открыла шлюзы, откуда хлынуло его бурное веселье. Теперь ее будут обхаживать всю дорогу до Брумли.

Возле станции Тим остановил фургон и спросил:

– Хочешь, заберу тебя отсюда завтра вечером?

– Только если тебе по дороге.

– С вами, принцесса, мне всегда по дороге.

– Не утруждайся, пожалуйста. Я запросто могу добраться автобусом, а потом пройтись, как всегда.

– Ты собираешься идти одна в темноте? – Его глаза стали размером с блюдца. Таким образом он выразил свое недоумение. – В такой шляпке? Я приеду. До завтра.

– Спасибо. Я буду здесь около пяти.

Примми снова улыбнулась ему. Теперь это было безопасно, поскольку они расставались. Он подмигнул ей на прощание и захлопнул дверь.

В лондонском поезде, как и всегда по выходным, было людно. Примми купила билет в два конца за шиллинг и шесть пенсов. Ей пришлось несколько минут идти по вагонам, прежде чем она нашла место в уголке купе, где уже сидела женщина с маленькой дочкой. Примми подумала, что за последнее время она стала какой-то робкой. Просто отвыкла от большого скопления людей и робела при посторонних. Ее жизнь текла размеренно, долгое время она как бы находилась в заточении. В детстве она была гораздо храбрее. Когда ей было тринадцать, Тонни, соседский мальчик, уговорил ее взглянуть на его половые органы. Случилось это в школьном саду. Под ее взглядом его гениталии удивительным образом увеличивались. Примми осторожно прикоснулась к ним, это привело Тонни в крайнее возбуждение. Он сразу же решил, что эксперимент следует непременно продолжить, но это уже не имело никакого успеха. Несмотря на желание обеих сторон, плоть все же не подчинялась разуму. В результате все вышло как-то неловко. Примми до сих пор помнила, как твердые холодные кирпичи царапали ей спину, при этом она не испытывала ни малейшего подобия страсти. Потом им было неудобно друг перед другом, хотя они и остались друзьями. После Тонни принес ей немного устриц на блюдце и украденную у отца мелочь, которую тот хранил в банке из-под пива.

На этом сексуальный опыт Примми закончился. Она была девушкой строгой морали, и к тому же по натуре одиночкой. С детства она видела, как ее мать плывет по течению, и со временем в Примми крепло желание улучшить свою жизнь, и теперь это было единственным ее желанием. И хотя некогда парень по имени Дик был весьма близок к тому, чтобы очаровать ее, в конце концов это не привело ни к чему, и сейчас она изредка вспоминала его с чувством легкой печали.

Поезд подошел к станции Нью-Кросс, Примми взяла вещи и торопливо пошла в Детфорд. Ее утреннее ощущение, что она – вернувшаяся в мир затворница, вновь захватило ее, но теперь во сто крат сильнее. Ее потрясли шум и суета улиц. Толпа людей на тротуарах, казалось, кричала во все горло. Улицы были полны транспортом, в основном гужевым. Поскольку была суббота, все вокруг пронизывало ожидание предстоящего праздника. На улицы выставили лотки, Панч и Джуди уже зазывали народ к своему балагану. Среди всеобщего гама слышались гнусавые крики ломовых извозчиков. Здесь их было немало, летом они оставляли своих стреноженных лошадей прямо на лугах у реки. В детстве Примми с друзьями часто ходила туда и носила лошадям угощение. Иногда им удавалось покататься, и они сидели все на одной лошади и подпрыгивали на ее широкой гладкой спине при каждом ее шаге.

На пути Примми была пивная. У окна стояли на холоде человек двадцать пять с кружками в руках. Проходя мимо них с гордо поднятой головой, она заметила там ребенка с большим эмалированным кувшином. Она вспомнила, как в детстве тоже приходила сюда, чтобы купить пива своим измученным родителям, по два пенса за пинту. Но так происходило лишь в те далекие дни, когда у отца была работа.

Потом он стал напиваться один. Он уже не становился от этого добрым, а, наоборот, вернувшись пьяным, устраивал дома скандалы. В такие дни он был «вне себя» в буквальном смысле. Обычно любезный, добродушный человек от разочарования в жизни напивался до чертиков, но это же разочарование лишь усиливалось от чувства вины за то, что он потратил несколько шиллингов. И он пытался притупить это чувство, обвиняя во всем первого попавшегося. На следующее утро он был угрюм и молчалив, потом долго извинялся и, наконец, становился безумно веселым. Именно в таком состоянии он снова отправлялся в кабак, надеясь в глубине души встретить человека, который знает, где можно подработать.

Примми понимала, что посетители кабака обратили на нее внимание. Наверняка мужчины смотрели ей вслед, обсуждая ее достоинства. Через полчаса она свернула на Гров-Роуд. Все здесь было как прежде. Улица так и осталась угрюмо уютной. Даже в такую погоду женщины в фартуках стояли у дверей, сидели на ступенях, созерцая окружающий мир. Бегали дети. Никто ее не узнавал, и она, не пытаясь отыскать знакомые лица, пошла к дому номер 15. Впервые за все время она почувствовала себя неловко в своей шляпке, но было уже поздно останавливаться и снимать ее. Этим она бы только привлекла в себе внимание.

У двери с номером 15 она остановилась, собираясь постучать, но потом передумала и вошла без стука. Мать стояла у плиты, она мыла Эдди. Примми удивилась, что после стольких месяцев отсутствия она вернулась именно в этот момент, достаточно редкий даже в лучшие времена.

– Привет, ма.

Миссис Дилкес выпрямилась, секунду молча на нее смотрела, затем кивнула и вернулась к прежнему занятию.

– Привет, Прим.

Примми подошла к жестяной ванне и склонилась над ней. Эдди, которому был уже двадцать один год, сидел в ней, согнув колени, глядя в теплую мыльную воду и плеская ее ладонями.

– Привет, Эдди. Эдди! Это я, Примми. Я приехала тебя проведать.

Он флегматично на нее посмотрел. В его мутных глазах будто что-то промелькнуло, он, казалось, узнал ее, но тут же вновь принялся плескать воду.

– Лучше ему, похоже, не стало, – заметила Примми.

Она сняла плащ, поставила сумку на стол и стала откалывать шляпные шпильки.

– А ты чего хотела? – спросила мать. – Как тебе известно, в Детфорде нет целителей, способных творить чудеса.

Примми смотрела, как мать тщательно трет Эдди спину. В детстве они постоянно ходили грязными. Казалось, было проще укусить себя за локоть, чем стереть с них сажу, что во время нечастых купаний удавалось лишь отчасти. Теперь, когда Эдди вырос, задача усложнилась. Закончив тереть ему спину, миссис Дилкес окатила его теплой водой и подала ему руку, помогая встать. Он неуклюже поднялся. С него потоками лилась вода. Миссис Дилкес взяла маленькое полотенце, висевшее над плитой, и бросила на пол у ванны, потом протянула ему другое, такое же маленькое, чтобы он вытерся. Она указала на пол:

– Давай выходи. С тобой все. – В ее голосе слышалось раздражение.

Эдди подчинился и начал медленно вытираться. Примми печально смотрела на него. Он всегда был высоким, самым высоким в семье, но в его теле не было ни силы, ни зрелости. Он был большим переросшим ребенком, слабым, неуклюжим, словно недоделанным.

– Как ты справляешься? – спросила она у матери.

– С кем? С ним?

Примми кивнула.

– Это не трудно. Когда меня не станет, его отправят в исправительный дом или психлечебницу. Но он не доставляет особых хлопот.

– А как остальные?

– Фрэнка я вижу нечасто, – сказала она о третьем брате Примми, работавшем на железной дороге, как и Сэм. – Сейчас у него много забот. Сэра снова на сносях.

– И какой же это у них?

– Третий. Он неплохо зарабатывает. И Элизабет кое-что нам приносит. Эдди помогает мне на работе по четвергам.

– На работе?

– Я работаю швеей.

Миссис Дилкес старалась не смотреть дочери в глаза. Она знала отношение Примми к предприятиям с потогонной системой. Примми даже предлагала матери больше денег из своего жалованья, но та отказалась. В конце концов – это ее дело.

Примми решила промолчать.

– И чем же он тебе помогает? – спросила она.

– Делает все, что скажу, – грозно произнесла миссис Дилкес. – Сметает обрезки, заваривает чай, пришивает пуговицы. Но мистеру Стину это не нравится.

Примми все себе прекрасно представляла. После ухода отца она была с матерью на одном из таких предприятий. Темный сырой подвал, битком набитый женщинами, изможденными, похожими на узниц, работавшими с маниакальной сосредоточенностью за мизерное жалованье. Все они были мертвенно-бледны, с пустыми глазами без всякого выражения, как у рыб на прилавке продавца. Некоторые женщины засыпали прямо на столах. На это не обращали внимания и будили их, лишь когда появлялся хозяин. Многие страдали бронхитом: в зловонном воздухе слышалось их тяжелое дыхание и надрывный кашель. Примми тогда испугалась. Она не хотела такой жизни для себя и своих близких. Хотя тогда они жили в бедности, их жизнь была нелегкой, убогой, а подчас и жестокой, но в этом подвале витал еще и страшный дух страдания и отчаяния.

Эдди закончил вытираться и бросил полотенце на пол. Миссис Дилкес больно шлепнула его по заду.

– Подними сейчас же.

Он тупо уставился на нее.

– Ну-ка, подними!

Она снова звонко шлепнула его по влажному телу. Примми с любопытством наблюдала. Эдди был большим, а мать совсем маленького роста, но Эдди все равно наклонился и поднял полотенце. Миссис Дилкес взяла со стула ворох одежды.

– На! – Она положила вещи возле сына. – Одевайся. – Она взглянула на Примми. – Я приготовлю чай.

– Спасибо, я с удовольствием выпью чашечку.

Примми смотрела, как мать выполняет привычный ритуал. Коричневый облупленный чайник стоял на полке над плитой. Чтобы его достать, матери приходилось вставать на цыпочки, но она терпеть не могла, когда ей помогали. Рядом с чайником стояла жестяная коробка с чаем: черная с красно-золотым изображением двух индусов. Теперь золото стерлось, отчего радостные некогда индусы сделались потрепанными и оборванными. Миссис Дилкес положила в чайник четыре ложки чая и переставила чайник на центр плиты, чтобы он скорее закипел.

Эдди никак не мог справиться с брюками. Он влез в одну штанину и теперь отчаянно махал в воздухе другой ногой, не догадываясь, что наступил на подтяжки. Примми подошла к нему. Она всегда умела «управляться с Эдди».

– Подожди, сейчас разберемся.

Примми встала рядом и обняла его за талию. Резким умелым движением она выдернула лямку из-под его ноги, расправила штанину и подтянула брюки вверх на нужную высоту, чтобы он мог попасть в них неуклюжей ногой. Тяжело навалившись на нее, Эдди сунул ногу в штанину. Примми выскользнула из-под его руки и, подойдя спереди, с громким хлопком натянула ему на плечи подтяжки. Она принялась быстро застегивать пуговицы, но он с удивлением попятился.

– Эдди!

Брюки не были застегнуты, и Примми заметила у него эрекцию. Она посмотрела ему в глаза. На его лице появилась широкая, искренняя, чрезвычайно добрая улыбка.

– Примми… – пробормотал он.

Она улыбнулась. Мать, занятая приготовлением чая, стояла к ним спиной. Примми приложила палец к губам и указала на нее взглядом. Эдди кивнул и принялся бороться с пуговицами, застегивая их поверх уменьшающейся на глазах выпуклости.

Миссис Дилкес налила чашку чая Примми и половину большой кружки для Эдди. Эдди размешивал чай, энергично постукивая ложкой о кружку, пока в центре темной жидкости не образовалась воронка. Он по-прежнему улыбался.

– С чего это он вдруг развеселился? – подозрительно спросила миссис Дилкес. – В чем дело, Эдди? – Она подалась вперед, пытаясь заглянуть ему в глаза.

Он сидел, склонившись над чаем, челка длинных прямых волос закрывала его лицо.

– Все в порядке, – сказала Примми, – просто он узнал меня.

– Ладно, я так и подумала. Чем собираешься заняться, Прим?

– Не знаю… – Примми взяла чашку и отпила маленький глоток крепкого сладкого чая. – Я привезла тебе немного денег.

– Да.

Миссис Дилкес всегда боялась показаться нетерпеливой. Деньги ей в самом деле были нужны, но она никогда не просила и никогда за них не благодарила. И сейчас она не доставит Примми такого удовольствия.

Примми открыла сумку и вытащила оттуда деньги в коричневом конверте.

– Я положу на полку.

– Хорошо.

Примми сунула конверт за стоящие на камине деревянные часы и вернулась к столу.

– Как поживает Элизабет? – спрсила она, не потому, что ей было интересно, а потому, что она должна была это спросить.

– Работает на корсетной фабрике. Двенадцать пенсов в неделю, не так уж плохо.

– Действительно, неплохо, – ответила, как положено, Примми.

– Знаешь, она выходит замуж, – произнесла миссис Дилкес с укором.

Несмотря на свое сокрушительное поражение на данном поприще, она по-прежнему считала, что замужество – главная победа в жизни девушки. Примми, по ее мнению, была уже старой девой: ею никто не интересовался, ведь она так высокомерна.

– Правда? Я его знаю?

– Джим Сондерс. Работает в бакалее.

– Я помню.

Джим Сондерс. Он всегда был примерным мальчиком. В школе его считали занудой и подхалимом. Повзрослев, он стал ходить на работу в потертом темно-коричневом костюме, впрочем, вся его жизнь проходила исключительно в коричневых тонах. «И все же, – подумала Примми, – кто я, чтобы критиковать кого-то? Я ведь и сама не замужем».

– И когда же великий день? – спросила она.

– Скорее всего, весной, – ответила мать. – Они будут жить у его родителей. Их дом дальше по шоссе.

– Понятно.

«Этого стоило ожидать», – решила про себя Примми. Лиспет, как ее называли в семье, всегда стеснялась своей семьи, их нищеты, Эдди, того, что мистер Дилкес сбежал от них. Примми презирала ее за малодушие. Лиспет в детстве принималась реветь по пустякам и вопить, что «это несправедливо», словно против нее, бедной маленькой Элизабет Дилкес, плелись дьявольские интриги. Примми и раньше злилась на нее за это, и было совершенно ясно, что и сейчас ничего не изменилось. Лиспет присмотрела себе самого приличного жениха в округе, и можно не сомневаться, что, заполучив его, будет держаться подальше от своей семьи.

– Она придет в шесть, – сказала миссис Дилкес. – Я припасла к чаю немного ветчины.

– Отлично, ма. – Примми осторожно подошла к самому главному. – Ты не хочешь прогуляться вечером? Я хочу сказать, что мы могли бы сходить в варьете. У меня есть немного денег, я за все заплачу. Ты, должно быть, уже несколько лет никуда не выходила.

– Ну, я не знаю…

Было совершенно очевидно, что миссис Дилкес сражена предложением. И хотя она любила представления и действительно давно нигде не была, в ней поднялся протест. В ней росло стремление ни в коем случае не показаться растроганной и не принимать подарки с готовностью. Наконец она нашла достойное оправдание отказу:

– Я не могу из-за него. – Она кивнула на Эдди.

– Думаю, можно попросить Лиспет побыть с ним.

– Она не любит с ним сидеть, – мрачно покачала головой миссис Дилкес.

– Ну и что? – Примми начинала злиться. – Могу поспорить, что она вообще тебе не помогает.

– Она хорошая девочка, – сказала миссис Дилкес с сомнением в голосе. – Она много работает, и сейчас ее голова постоянно занята предстоящим замужеством.

– Я, между прочим, тоже много работаю и в варьете хожу не часто. Бьюсь об заклад, Лиспет и Джим ходят туда постоянно.

– Не думаю.

– Но все же чаще, чем мы.

– Да…

– Ну и отлично.

Примми становилась все настойчивее. Ей хотелось сходить в мюзик-холл с матерью, чтобы не быть там одной и затем, чтобы исчезло смутное чувство долга перед ней. Она посмотрела в маленькое сморщенное лицо матери, острые скулы покраснели от лопнувших сосудов, губы сжались в тонкую прямую линию.

– Если Лиспет останется, – проговорила она обреченно.

– Останется. – Примми поняла, что произнесла это чуть ли не с угрозой, и добавила: – Она может позвать Джима. Они могут представить, что уже поженились, и провести семейный вечерок.

– Хм.

Миссис Дилкес была совершенно уверена, что Примми шутит, но шуток она сама не понимала, не ценила и поэтому решила не обращать внимания.

– Значит, с этим – все. – Примми взяла вещи и направилась к лестнице. – Встретимся здесь?

– Никаких других мест я здесь не знаю, – отозвалась мать ледяным тоном.

Примми поднялась по узкой лестнице. В их доме номер 15 по Гроув-Роуд была одна комната на первом этаже, за ней крошечная кухня. Наверху было две комннаты. Когда они жили здесь все вместе, Лиспет, Примми, Сэм и Фрэнк занимали одну комнату: девочки спали на одной кровати, мальчики на другой. У родителей и Эдди была другая комната. Теперь здесь оставались только Лиспет и Эдди. И у Лиспет была отдельная комната. Как заметила Примми, Лиспет постаралась. Она навела лоск на старую потертую мебель, расставила фарфоровые фигурки, на изъеденной сыростью стене висел красочный горный пейзаж. Вторая кровать исчезла. Это означало, что теперь здесь царство Лиспет. Примми отлично понимала, что сестре не понравится ее присутствие.

Примми поставила сумку в угол возле узкого гардероба. Она не стала ее распаковывать, поскольку никакой необходимости в этом не было. Подошла к немытому окну и посмотрела на маленький дворик позади их дома, а потом на соседский. И справа и слева – один и тот же пейзаж. Одинаковые дворики, посыпанные песком, огороженные потемневшими кирпичными стенами. Про себя она отметила, что можно с легкостью определить, в каких домах все по-прежнему в порядке, где есть мужчина, где, по крайней мере, минимум домашнего уюта. У таких домов были разбиты небольшие клумбы, сейчас без цветов, но все же опрятные и ухоженные, у других росла живая изгородь или расползшийся по стенам вьюн. Двор Дилкесов зарос травой. Среди хлама и потрескавшегося цемента торчали большие кусты чертополоха. Раньше, когда садом занимался мистер Дилкес, во дворе росли капуста, картофель, красивая развесистая герань.

Примми печально подумала, что на самом деле она любила своего беспомощного, отчаявшегося отца. В ее жизни было не слишком много хорошего, но всеми ее лучшими днями она была обязана Альберту Дилкесу. Этот веселый, нежный человек отчаянно нуждался в любви. И не его вина была в том, что он не мог найти себе работу. Временная работа в доках была слишком непостоянна. Только мастер на все руки мог работать там ежедневно. Остальных же отправляли на все четыре стороны. Неудивительно, что это подавляло его. Отец был веселым, покладистым и чересчур добрым. Он не опустился до мелких краж, как случалось со многими, а просто становился все более беспокойным и распущенным. Мрачная апатия покидала его только на время пьянства, после чего он впадал в ярость. Примми особенно запомнились два случая. Однажды, после того как жена устроила ему очередной скандал, Примми села рядом с ним на крыльцо, и он показал ей фотографию: маленький овальный портрет молодой женщины.

– Знаешь, кто это? – спросил он, протягивая ей карточку.

– Не знаю.

– Попробуй догадайся. – В его голосе слышалось и веселье, и отчаяние одновременно.

Примми легко догадалась по его тону.

– Должно быть, мама, – предположила она.

Он кивнул и убрал фотографию в карман, не спеша, задумчиво.

– Правильно, твоя мать.

– Она была такой красивой.

– О да. Она была красавица, Лили Мастерз. Мне всегда нравились женские имена, обозначающие цветы. Поэтому тебя и назвали Примроуз.

Примми смутилась, но постаралась скрыть это. Она чувствовала, что ей надо остаться с отцом, выслушать его. Но после долгого молчания, во время которого он печально смотрел вдаль, отец сказал лишь:

– Никогда не забывай, Примми, какой была твоя мать.

– Не забуду.

Она покачала головой, отец похлопал ее по коленке и побрел в кабак, насвистывая «Лили из лагуны» – свою любимую мелодию. Теперь Примми подумала о том, что Лиспет не назвали именем цветка. Она появилась на свет слишком поздно.

Второе воспоминание было связано с собакой. Миссис Дилкес устроила мужу скандал за то, что он отдал остатки мяса забежавшей к ним во двор бродячей собаке. Это было совершенно несчастное животное: рахитичное, жалкое, давно брошенное, если у него вообще когда-то был дом. Миссис Дилкес не вынесла вида пса, пожиравшего жир и легкое прямо возле задней двери ее дома. Женщина бросилась к собаке, животное тут же метнулось в дом, откуда его предательски вытолкали дети, и миссис Дилкес обрушила шквал ударов на голову мужа, который только съежился и отвернулся.

– Ты понимаешь, что скормил этой дурацкой собаке больше мяса, чем мы все вместе съедаем за неделю?! – вопила она, продолжая колотить его маленькими твердыми кулачками.

Это-то как раз мистер Дилкес понимал очень хорошо. Каждый день его сжигал стыд за то, что он не может обеспечить семью. Но после того, как он накормил собаку, ему стало немного лучше. Это существо было настолько несчастно, что нуждалось в его помощи и принимало эту помощь с нескрываемой благодарностью. Даже те небольшие деньги, что мистер Дилкес пропивал в кабаке, зарабатывала его жена и давала ему их не по доброте, а потому, что хотела доказать окружающим, что они живут не хуже других. Продажная любовь в глазах собаки была бальзамом для израненной гордости Альберта.

Примми вздохнула и отвернулась от окна. Она считала, что все эти давние, не связанные между собой события и сделали ее такой, какой она была теперь. И в то же время ей казалось, что все эти события не имеют к ней никакого отношения, словно они произошли в другом месте, в другое время и даже в другом мире.

Примми спустилась вниз и около часа играла с Эдди в домино, пока мать гладила и пила чай. В шесть часов, как и было обещано, вернулась Лиспет. Примми поднялась и подошла к сестре, чтобы, как всегда, поцеловать ее.

– Здравствуй, Лиспет.

– Здравствуй, Прим, как доехала?

– Спасибо, хорошо.

– Здравствуй, мамочка.

«Мамочка». Лиспет, на которую можно положиться. Примми видела, как Лиспет поцеловала мать, но не Эдди. Тот, не поднимая глаз, смотрел на домино и, склонив голову к самому столу, тяжело дышал. Лиспет сняла пальто, шляпку, перчатки и положила их на спинку стула.

– Как ты? – спросила Примми, пока Лиспет наливала себе чай. – Выходишь замуж? Поздравляю.

– Спасибо, мы так счастливы.

– Мама говорит, у вас есть где жить.

– Да, верно. У нас прекрасная маленькая квартирка, недалеко от родителей Джима.

– Замечательно.

Миссис Дилкес бросила на стол отутюженную скатерть, фишки домино разлетелись во все стороны. Эдди принялся собирать их по одной в коробку. Примми встала, чтобы помочь ему. Лиспет стояла у окна и маленькими глотками пила чай. Она была пухлой и бледной, ее темные вьющиеся волосы были собраны на затылке. Ее простодушное лицо могло показаться веселым, если бы не постоянное выражение непоколебимой уверенности в своей правоте. Ее походка, вся ее коренастая фигура, казалось, должны были принадлежать женщине в возрасте. Примми принялась раскладывать вилки и ножи, и тут в ней вспыхнула злобная юношеская обида.

– Думаю, мы с мамой немного развеемся вечером, – сказала она как ни в чем не бывало. – Я свожу ее в варьете. Ты ведь побудешь дома? – Она продолжала выполнять задуманное, не глядя на Элизабет, но, судя по паузе, последовавшей за этим, ее сестра была шокирована. Так ей и надо.

– Мм? Что ты сказала? – переспросила она, выпрямившись и уперев руки в бока.

Миссис Дилкес была занята. Она бросала ломтики ветчины на сковороду и не собиралась принимать участия в этом разговоре. Обеспокоенная Лиспет указала на склонившегося над столом Эдди:

– Ты хочешь сказать, что я должна остаться с ним?

– Только один раз. В конце концов, мама сидит с ним постоянно.

– После чая должен зайти Джим…

– Надо же, как хорошо. Значит, вы неплохо проведете время с ним. Я имею в виду, что тебе не придется здесь скучать.

– Я не…

– Большое спасибо, Лиз.

Примми подошла к матери и заглянула ей через плечо.

– Пахнет хорошо.

Таким образом Лиспет пришлось выкручиваться самой, и на бедного Джима была яростным шепотом обрушена продолжительная тирада в дверях на холодном крыльце, и его выпроводили домой. Очевидно, присутствие Эдди не подтолкнуло Лиспет к романтическим свиданиям. Но Примми не почувствовала никаких угрызений совести по этому поводу. Хлопот Эдди не доставлял. Его усадили за какое-то вязание, снабдив большими спицами и шнуром, и он был совершенно спокоен.

Они ушли в семь. Представление начиналось в восемь, и в театр они поехали на автобусе, после чего немного прошли пешком. В мюзик-холле Примми купила два четырехпенсовых билета на балкон. Как она решила, суета и беспорядок трехпенсовой галерки – это слишком для женщины такого возраста и с таким неуравновешенным характером, как у ее матери, и ей не хотелось омрачать вечер сценами, которых можно избежать. Их места оказались несколько с краю, но сцену было видно хорошо. Зал был полон. Внизу, под ними, покачивалось целое море голов, шум голосов сливался в теплый обволакивающий рокот.

Примми критически оглядела мать. Она выглядела совсем неплохо в своем длинном двубортном пальто и шляпе, напоминающей по форме цветочный горшок, на которой спереди красовалась некогда яркая искусственная чайная роза. Осунувшееся лицо пожилой женщины напоминало обезьянью мордочку. Эту самую шляпку она надевала по случаю бриллиантового юбилея старой королевы, когда на Грейв-Роуд был большой праздник. Тогда прямо на тротуаре стояла шарманка, дворняга, одетая в красный пиджак, танцевала под эту музыку вместе со всеми остальными. Можно было войти в любой дом, поесть и выпить, и миссис Дилкес наготовила бутербродов с ветчиной и фруктовый пирог к чаю. Это был счастливейший день, и шляпка с розой очень подходила к розовой блузке и полосатой юбке. У Альберта Дилкеса тогда была работа, и на какое-то время жизнь была покрыта обманчивым глянцем благополучия.

Представление началось. Примми заглянула в программку. Обычный набор номеров: жонглеры, акробаты, клоуны. Первая строчка обещала, что будет петь Соловей Темзы, она же Виктория Хаббард. Примми удобно устроилась на своем месте и приготовилась наслаждаться выступлениями. Это было несложно. Звучала плавная мелодичная музыка, публика тепло встречала артистов, и даже неудачные номера не подвергались критике и получали право на существование. У «Летающих счастливчиков» оказались черные наваксенные усы, лихо закрученные кверху, и костюмы, украшенные блестящими стекляшками. С разной степенью ловкости они прыгали сквозь обручи, через столы, друг через друга и, наконец, с детских качелей, после чего они образовали умопомрачительную живую пирамиду, простоявшую ровно столько, сколько требовалось для аплодисментов, и потом рассыпавшуюся как карточный домик. Драйтон Даблдей – «Вы так еще не смеялись» – оказался неимоверно толстым. Его номер заключался в том, чтобы быть неуклюжим, но всегда, казалось в самый последний момент, избегать неприятностей. Его большое грузное тело постоянно на что-то наталкивалось, выписывало пируэты, пролетало пушечным ядром с одного конца сцены на другой под восхищенное зрительское «Ух!», но страшного падения так и не случилось, хотя все его ожидали и даже надеялись. Молодой человек великолепно пропел тенором несколько серенад, в том числе «Лили из лагуны», во время которой Примми старалась не смотреть на мать, а вслед за ним на сцену вышла Мейбл Хайд, актриса в летах, которая скрипучим голосом прочла два трагических монолога, оба длинные и неимоверно мрачные.

К тому времени, как на сцене появилась Виктория Хаббард, зрители были в приподнятом настроении. Но Соловей Темзы превзошла все ожидания. Она была чем-то похожа на Мэри Ллойд, чем успешно пользовалась. Подвижная дама с большим бюстом, уже начавшая полнеть. Но сейчас, в белой тонкой кисее, вся в розах, с блестящими глазами и голосом тонким, как у ласточки, она была каждому невестой или любимой дочерью: заставляла задуматься, но ни к чему не понуждала, была соблазнительной и веселой, чуть развратной и трогательно сентиментальной. Она словно держала всех на своей пухлой ладошке в белой перчатке. Напоследок она исполнила песню «Парень с галерки», и там, наверху, лица засияли, и в ответ вниз снежинками поплыли белые носовые платки. Миссис Дилкес сидела неподвижно прямо, но Примми показалось, что ее впалые щеки блестели от слез.

Примми с матерью, как и большинство зрителей, не остались смотреть биоскоп. После шумного и красочного варьете было неинтересно созерцать мерцающие черно-белые картинки, к тому же им надо было успеть на автобус. На улице было морозно. Дул пронизывающий ледяной ветер, и женщины, застегнувшись на все пуговицы, пошли быстрее. Примми вдруг почувствовала прикосновение к своей руке и услышала:

– Примми? Это?.. – Ветер унес в темноту окончание фразы.

Она остановилась и подняла голову. Ее глаза слезились от холода. Перед ней стояли двое, молодой человек и девушка. Оба улыбались, он доверчиво, а она словно что-то предвкушая.

– Простите… – Примми смутилась, не узнавая ни одного из них.

Она по-прежнему была под впечатлением шоу. Мимо пробегали люди, поеживаясь от ветра, стараясь поскорее добраться домой.

За ее спиной раздался хриплый голос матери:

– Я подожду тебя на остановке.

– Да, мама, хорошо.

Миссис Дилкес быстро ушла, а Примми снова посмотрела на молодого человека. Он был примерно ее возраста, почти такого же роста, со светлыми волосами. На нем были хорошо сидящий костюм, красная жилетка и шляпа с загнутыми полями. Несмотря на щегольский вид и закрученные усы, у него были приятное молодое лицо и чистые голубые глаза. Он улыбался ей так широко, сияя от гордости и удовольствия, что в конце концов Примми его вспомнила.

– Дик? – пробормотала она. – Дик?

– Он самый. Я же тебе говорил, что она вспомнит, – добавил он, обращаясь к стоявшей рядом девушке.

Та энергично кивала, не сводя с Примми глаз.

– Она должна была вспомнить, – сказала девушка ничуть не смущаясь, – ты же так много о ней рассказывал.

Примми взволнованно улыбнулась.

– Правда?

– Он не раз вспоминал вас. Вы произвели на него неизгладимое впечатление.

Дик радостно рассмеялся.

– Прости, Примми, это моя жена Алиса.

– Очень рада. – Примми протянула ей руку, но Алиса шагнула к ней и поцеловала в щеку. Она была совершенно искренна в выражении своих чувств, но от этого Примми почувствовала себя старой.

– Мне кажется, что мы давно с тобой знакомы, – сказала Алиса, которую Дик обнял за плечи.

Примми смотрела на него. Он почти не изменился, по-прежнему был франтом. Он всегда следил за собой и уже в те далекие дни был из тех парней, что умели произвести впечатление на потенциального работодателя. Несмотря на его элегантный костюм и шляпу, Примми показалось, что он только вчера подошел к ней и заявил: «Я – Дик. А как тебя зовут?» Тот вечер был жарким, пыльным и ленивым. Уже надоевший приторный желтый цвет клонившегося к закату солнца золотил серый Детфорд. В тот день Примми тоже была выходная на Рейнлаф-Роуд. На ней было синее платье в белых цветах и широкий кружевной воротник. На самом деле она давно уже выросла из этого платья, оно выцвело, но все равно ей нравилось. Они погуляли, полюбовались лодками, плывущими по реке, съели одну на двоих сдобную булочку. Он проводил ее на Гроув-Роуд, и все ей казалось праздничным: и маленькие захудалые улочки, и люди, проходившие мимо, а они шли, купаясь в солнечном свете и улыбаясь друг другу. Потом они встречались еще несколько раз, когда Примми была выходная, но вскоре Теннанты переехали в Кент и встречи стали невозможны.

И вот сейчас Дик стоял перед ней: красивый, элегантный, улыбчивый, как всегда, в общем, он был хорош собой. Алиса, несомненно, считала так же, она не отпускала его руки из своей.

– Где ты сейчас живешь? – поинтересовалась Примми, желая показать, что совершенно незнакома с подробностями жизни Дика.

– У нас квартирка в Саутворке, прямо над гаражом.

– Над гаражом?

– Видишь ли, нам придется переехать в скором времени, – сказал он с улыбкой.

– У него свое дело, и достаточно прибыльное, – пояснила Алиса, восхищенно заглядывая ему в лицо.

Примми смотрела на них и ясно видела, как обстояли у них дела сейчас и как все будет лет через десять. Дик располнеет, станет немного самодовольным, но останется таким же приятным и веселым. А Алиса будет величественно представать рядом с ребенком на руках и с тремя или четырьмя детьми постарше, толкающимися у ее юбки. Они, трудолюбивые и богобоязненные, будут жить в достатке, соблюдая все правила домашней добродетели. И все это могло бы быть у нее.

– Как замечательно, – сказала она. – Мне следовало догадаться, что у тебя достойное дело в жизни. – Она взглянула на Алису. – Тебе повезло.

– О, я знаю, – ответила та.

Примми отметила, что она была симпатичной и напоминала Соловья Темзы, милая, красивая, хорошо сложенная и с жизнерадостной улыбкой. Она просто идеально подходила Дику.

– Я должна идти, – сказала Примми. – Мать ждет меня на остановке, если мы опоздаем на автобус, нам придется идти пешком.

– Передай ей от меня привет. – Дику всегда удавалось быть с миссис Дилкес в хороших отношениях, и он относился к ней лучше, чем она того заслуживала.

– Хорошо. Простите, что она убежала так быстро. Наверное, она тебя не узнала.

– Я не в обиде. Просто передай ей привет.

Примми повернулась, собираясь уходить, но Дик поймал ее за рукав.

– Ты приехала надолго? Сможешь прийти к нам в гости?

– Да, приходи, – поддержала его Алиса. – Это было бы здорово.

Примми замялась.

– Я приехала всего на одну ночь и уезжаю завтра же. Не думаю, что…

– Ради нашей старой дружбы… – Он одарил ее нежной искренней улыбкой. И именно эта улыбка все решила.

Она не пойдет.

– Прости, Дик. Это так мило с вашей стороны, но у меня в самом деле нет времени. Может быть, в другой раз… Счастливо! Была рада увидеться. – Она побежала, показывая им, что опаздывает на автобус, а в действительности чтобы поскорее с ними расстаться. Слезы, теперь уже не только от холода, текли по щекам, высыхая на холодном ветру.

Автобус уже подошел, мать была в середине очереди. Она никак не отреагировала на появление запыхавшейся Примми. Они вошли в автобус. Миссис Дилкес устроилась на заднем сиденье, Примми встала напротив нее, неудобно прижавшись к ее острым коленям. Она надеялась, что мать решит, что холод – причина ее покрасневших глаз и носа. Но когда несколько пассажиров сошли и Примми смогла сесть рядом с матерью, миссис Дилкес сказала:

– Я тебя предупреждала, что нечего время терять, когда у тебя были шансы.

– Так ты занешь, кто это был?

– Конечно. Единственный парень в округе хоть с какими-то манерами. Ты для него слишком проста.

– Неправда. Просто мне надо было уехать из города.

– Если бы ты хотела, то пообещала бы скоро вернуться, и он бы тебя ждал. А теперь он нашел себе другую и, судя по всему, неплохо живет.

– У него свой гараж. В Саутворке.

– Вон как. Я знала, из него выйдет толк. Ладно, это тебе хороший урок.

– Ты ничего не понимаешь.

Примми сказала правду. На самом деле Дик никогда не интересовал ее. Находясь с ним, она всегда смотрела куда-то вдаль, мимо него. Сейчас она плакала не по Дику, а по ушедшим дням, по тому легкому флирту и тусклому лондонскому солнцу, по сладким булочкам и платью в белых цветах и оттого, что ей хотелось чувствовать себя нужной. Сейчас она не нужна никому: ни Теннантам с их либеральным мышлением, ни здесь тем более. Она была сама по себе.

– Ты никогда не знаешь, что тебе надо, – продолжала ворчать миссис Дилкис. Происшедший случай давал ей возможность не выражать благодарность за этот вечер.

– Замолчи, ма. – Примми вдруг надоели придирки матери. – Думай лучше о своих делах.

– Очень хорошо. Я именно так и сделаю. Очень хорошо. Я буду молчать. Не волнуйся.

Обе они погрузились в свои мысли и больше по дороге домой не проронили ни слова.

Когда они добрались до Гроув-Роуд, в доме было темно. Лиспет и Эдди спали. Миссис Дилкес взяла керосиновую лампу, а Примми зажгла свечу, и они, по молчаливому согласию, сразу же отправились наверх.

Лиспет спала, слегка приоткрыв рот и уютно свернувшись на кровати с латунными спинками. Ее вьющиеся волосы разметались по подушке. Примми, дрожа от холода, переоделась в хлопковую ночную рубашку и залезла на кровать с другой стороны, но тут же услышала, как мать ходит по своей комнате, ругаясь сквозь зубы и что-то бормоча время от времени. Примми, падая от усталости, выбралась из кровати и, стараясь не обращать внимания на холод, выглянула за дверь.

– Что случилось?

– Эдди намочил постель.

– Я тебе помогу.

Примми снова зажгла свечку, вошла в комнату матери и поставила ее на засаленный плетеный столик у кровати. В тусклом дрожащем свете она разглядела полулежащего Эдди. В комнате пахло мочой, но Примми, спавшая многие годы на одной кровати с младшими братьями и сестрами, не была брезгливой. Она была привычна к подобным ночным происшествиям. Ей стало совершенно ясно, что мать здорово разозлилась. Эдди смущался. Она подошла, чтобы помочь ему встать с кровати, но, поразившись, остановилась.

– Что это?

Он был привязан к кровати. Привязан не крепко, но так, чтобы не мог встать. Старая грязная бельевая веревка тянулась через его живот под кровать и снова выходила наверх, где была завязана. Этого вполне хватало, принимая во внимание, что у него было плохо с координацией движений. Примми стала возиться с узлом. Она не могла вспомнить, когда последний раз так злилась.

– Это Лиспет сделала? – яростно прошипела она.

– А кто же еще? Пересади его сюда, на мою кровать. Я поменяю простыню.

Казалось, мокрое белье расстроило миссис Дилкес куда больше, чем веревка.

– Она часто так делает? А ты?

– Я не делала этого никогда в жизни.

Миссис Дилкес сразу же уловила осуждение в голосе дочери, но, честно говоря, она не видела ничего особенного в этом. Способ был хорош, как любой другой, чтобы удержать Эдди на месте. Так он не мог причинить себе вреда, правда, к сожалению, он намочил постель. И это уже было плохо. Ей стоило большого труда научить Эдди пользоваться горшком, и теперь все ее старания могли пропасть даром.

Примми развязала веревку и помогла Эдди подняться. Он смотрел на нее, у него был жалкий вид. Он смущался, ему было стыдно, он чувствовал себя виноватым, сам не зная отчего. Примми усадила его на край второй кровати и поцеловала в щеку.

– Все в порядке, Эдди, – сказала она, стараясь успокоить его, убирая у него со лба прядь волос. – Все в порядке.

Миссис Дилкес сняла простыню с потертой кушетки, стоявшей в углу, Примми помогла ей застелить постель, сделав это быстро и умело. Затем они снова уложили Эдди, Примми направилась к двери.

– Никто, кто бы он ни был, не имеет права так поступать, – убежденно сказала она, уверенная в своей правоте.

– Я не делала этого ни разу в жизни, – раздраженно повторила мать.

Примми ей верила. Несмотря на все ее грехи, миссис Дилкес нельзя было обвинить в недостатке здравого смысла. Она могла предвидеть последствия подобного поступка. Но было совершенно ясно, что если она этого и не оправдывала, то по крайней мере допускала, что другие могли время от времени пользоваться этим методом. Однако винить ее в этом нельзя. Она, как умела, заботилась об Эдди, ее было не в чем винить.

– Спокойной ночи, ма, – сказала Примми и вернулась в свою комнату.

Она легла в постель и лягнула Лиспет в пухлый зад.

– Ой, тише ты, Прим, осторожно! – Голос был сонным и недовольным.

Примми лежала неподвижно, натянув одеяло до подбородка. Лиспет заворочалась, кровать затряслась.

– Лиспет.

– Мм?

– Ты поступила с Эдди жестоко.

– Ах, ты об этом… Он даже не заметил.

– Но он намочил постель. На него было жалко смотреть. Привязывая его, ты лишаешь его возможности сделать что-нибудь для себя. Это эгоистично.

– С ним все в порядке…

Было очевидно, что Лиспет снова засыпает.

– О, черт! – Лицо Примми исказили гнев и отчаяние, и она с головой укрылась одеялом. – Тупая корова.

На следующий день Примми встала рано и, оставив сестру храпеть, собрала вещи. В сумке лежало кружево: чистое, аккуратно сложенное, ни разу не надетое. Ей было некуда в нем ходить. Перед уходом она решила поискать одну вещь, напоминание о былом, фотографию матери в молодости. Миссис Дилкес и Эдди были на кухне, поэтому она быстро и бесшумно порылась в буфете на втором этаже, но не нашла ничего. Не было ничего, связанного с отцом, словно он никогда не существовал. Никаких следов. Она, расстроившись, взяла свои вещи и спустилась вниз. Миссис Дилкес не выразила ни удивления, ни досады по поводу ее раннего отъезда. Эдди сидел за столом и жевал хлеб, запивая его чаем. Примми подошла и положила руки ему на плечи. Он продолжал жевать. Его глаза были пусты. Этим утром он был «плох», и не следовало ждать от него проявления любви. Она сжала его плечи.

– Присматривай за ним, мама.

– Я разве этого не делаю? – Миссис Дилкес оскорбилась.

Примми подошла к ней и поцеловала ее в худую щеку. В конце концов, это правда.

– Да, конечно.

– Ты еще приедешь к нам?

– Да, наверное… – Примми замялась. На самом деле она не сказала еще миллиона слов буквально обо всем. Но теперь уже не было времени, и поэтому сказала только о самом главном: – Если не смогу приехать в ближайшее время, пришлю деньги, как обычно.

– Хорошо.

Примми вышла из дома. На улице было по-прежнему холодно, на Гроув-Роуд завывал поднявшийся еще вчера ветер, он гнал пыль вдоль низких изгородей и ворошил мусор в канавах. Примми про себя простилась с этим домом, она знала, что больше не вернется сюда. Она не могла притворяться, даже перед собой. Прошлое не давало ей покоя. Теперь она должна стать самостоятельной. Но хорошо было бы найти ту фотографию.

– А куда мы пойдем сегодня вечером? – спросила Тея у Мориса.

Они сидели в маленьком кафе на Тринити-стрит и потягивали послеобеденный кофе. Это был второй день Теи в Кембридже. Морис нашел ей комнату на Джизус-Лейн, где заправляла миссис Мур, энергичная, жизнерадостная вдова. Стоило это всего пятнадцать шиллингов в неделю. Тея была в восторге от своего жилища и считала, что здесь так же роскошно, как в отеле «Риц».

Морис ответил весьма уклончиво:

– В гости к Луи Эвери. Мы с ним соседи.

– Какой он?

– По-моему, я рассказывал тебе о нем.

– Нет, я хочу знать, какой он на самом деле. Что ты о нем думаешь?

– Он отличный парень. – Морис принялся рисовать рожицу на запотевшем окне. Рот он нарисовал так, что получалась недовольная гримаса. – На самом деле он мне, в общем-то, не интересен.

– Я так и подумала. – Тея рассмеялась.

Она была приятно удивлена, увидев, насколько увереннее стал ее кузен после того, как уехал из Чилвертон-Хаус. Он, заботясь о ней, был решителен и ловок. Даже выглядел иначе: казался выше и стройнее. Выяснилось, что одежда может быть ему к лицу. Он носил ее немного небрежно, в нем уже жил университетский дух. Теперь, в теплом уютном кафе, его глаза сверкали под очками, он был похож на птицу, добрую и умную.

– Тогда почему же мы к нему идем? – спросила она, по-прежнему смеясь и удивленно качая головой.

– Не было смысла отказываться. Разве можно отклонять совершенно искреннее приглашение только на основании смутных ощущений? Мы ведь с ним не на ножах. Кроме того, я думал, тебе он вполне может понравиться.

– Не стоит идти только ради меня.

– Я все равно пойду. Иначе потом придется извиняться. В общем, он хороший парень, просто такие люди мне не очень нравятся.

– Чем же?

– Он слишком бесцеремонный. Очень умный, способный, амбициозный. Хочет уйти в политику.

– Ты ему не доверяешь?

– Отчасти. Мне просто не хочется быть раздавленным кем-то вроде него, когда он будет карабкаться вверх по лестнице жизни. – Он бросил на Тею язвительный взгляд. – Тебе он понравится.

– После того, что ты о нем рассказал, вряд ли.

– Он нравится женщинам.

– Я не из тех женщин.

Морис пожал плечами.

– Посмотрим. В любом случае к завтрашему дню его интерес к дамам поубавится. Как я понимаю, на выходные к нему приезжает девушка из Лондона.

– Это место, похоже, кишит привезенными отовсюду девушками.

– Среди коих, – старомодно произнес Морис, – ты самая прекрасная.

Тея услышала, как он тихо вздохнул, словно собираясь сказать что-то еще, но вместо этого лишь кашлянул, и снова наступила тишина.

Морис подумал о Примми. О Примми, столько раз без спроса врывавшейся в его буйное воображение, чтобы мучать его всеми огнями ада. Теперь он уже не мог усомниться в своем сексуальном влечении. Его отношение к Примми говорило само за себя. За все время они обменялись не больше чем десятком слов, она была полностью отдалена от него – классом, положением, равнодушием к нему или симпатией к кому-то другому. И все же она всегда вызывала в нем напряжение одним своим присутствием в доме, что делало его непереносимо несчастным. Весь день он старался не смотреть на нее, а ночами лежал в темноте без сна и представлял, что она делает в своей комнате на самом верху. Представлял, как она снимает свое черное платье, наколку с волос, распускает и рачесывает волосы. Потом ему становилось стыдно за свои мысли, поскольку она была служанкой, и он не мог даже намекнуть ей о своих чувствах, не показавшись бестактным и нелепым.

– Не унывай, – говорила Тея, – все не так уж плохо, к тому же нам будет потом что обсудить.

Он посмотрел на нее отсутствующим взглядом.

– Морис? – удивленно улыбнулась она.

– Ты права. Ты допила кофе?

Позже Тея зашла в спальню Мориса, чтобы переодеться. Вещи она принесла с собой, поскольку ей не хотелось возвращаться холодным темным вечером к себе только за этим. Она надела зеленое платье, в котором была на Рождество, и подаренное Джеком ожерелье. Морис опустил решетку на камине, потушил свет, и они поднялись по лестнице на два этажа. В подъезде носились сквозняки, было холодно. Морис постучал в дверь, и она широко распахнулась, их охватила теплая волна света и уюта.

Молодой человек в дверях протянул к ним руки, приветствуя их.

– Морис! Дорогой друг, как я рад тебя видеть. А это, должно быть, Тея. – Он взял ее за руку и повел в комнату, разглядывая на расстоянии вытянутой руки, словно картинку.

Морис представил их:

– Да, это моя кузина, Тея Теннант. Тея, это наш хозяин, Луи Эвери.

– Очень приятно. Здравствуй, Тея. – Он подошел к ней и поцеловал в щеку. – Добро пожаловать.

– Спасибо. – Тея взглянула на Мориса, но его лицо ровным счетом ничего не выражало.

Луи снова взял ее за руку.

– Проходи, Тея. Позволь мне предложить тебе что-нибудь выпить.

– Спасибо, с удовольствием.

Ее подвели прямо к столу, стоящему в углу. Хозяин изящно наполнил бокалы неизменным шампанским и, слегка поклонившись, протянул один ей, после чего взял свой бокал и чокнулся с ней:

– За знакомство.

– Конечно. – Тея отпила шампанского и вдруг смутилась. Луи по-прежнему смотрел на нее, улыбаясь. Чтобы нарушить молчание, она добавила: – Было так любезно с вашей стороны пригласить и меня.

– Вряд ли. Ваш кузен отличный парень, но, скажем так, не является украшением общества.

Тея улыбнулась.

– В то время как вы, – он сделал изысканный жест, указав на ее волосы, платье, туфли, на все, – просто восхитительны.

Тея обернулась, ища взглядом Мориса. Был он украшением общества или нет, но его присутствие ее успокаивало. Луи проследил за ее взглядом.

– Не беспокойтесь за него, – сказал он. – Морис уже ведет с кем-нибудь глубоко академическую беседу. Ваш кузен из тех, кто не любит торопиться, а я питаю симпатию к энергичным людям. – Он поднял палец. – В свое время я хорошо усвоил этот урок.

Луи отвернулся для того, чтобы с кем-то поздороваться, а Тея тем временем его рассмотрела. Он был невысокого роста, аккуратен и изящен. Черные волосы и усы, подвижные карие глаза, точные и уверенные движения, словно он не ведал, что такое смущение. Но во всей манере держаться было что-то неестественное, настораживающее.

– Я вам не надоел? – вежливо спросил он, и его аккуратные изогнутые брови взметнулись вверх.

Господи! Неужели это так заметно?

– Нет. – Ее голос оказался несколько резок. – Конечно нет. Совершенно лишний вопрос.

– На самом деле нет. Видите ли, я с вами искренен и жду искренности в ответ.

– Я тоже искренна, и вы мне не надоели.

– Ага. – Луи почувствовал напряжение в ее голосе. – Вот теперь вы действительно раздражены.

– Нет. Может быть, смущена…

– Смущены? – Секунду он думал. – Да, очень звучное, вежливое, светское слово, за которым можно многое скрыть.

– Вы искажаете мои слова.

– Я? Я лишь приверженец правды, не более того. Скажите, – он доверительно положил руку ей на плечо, – что говорил обо мне Морис?

– Ничего.

– В подобных случаях люди всегда готовят друг друга к предстоящей встрече.

Тея с облегчением вспомнила невинные слова Мориса.

– Он сказал только одно, что вы мне понравитесь.

Луи рассмеялся.

– Старина Морис! Это значит, что он терпеть меня не может. Боже мой!

Он все еще смеялся, как вдруг послышался голос:

– Прекрати разыгрывать бедную девушку.

Тея обернулась и вдруг узнала свою спасительницу.

– Андреа!

Луи переводил взгляд с одной гостьи на другую.

– Вы знакомы?

– Мы вместе учились в школе.

– Больше не надо ничего говорить. – Луи закатил глаза. – Оставляю вас наедине с вашими захватывающими воспоминаниями. Андреа, дорогая, только не монополизируй Тею. Общество ждет. – Он обвел рукой комнату и добавил, обняв Андреа, но наклонившись к Тее: – В той стороне комнаты вас ждут копченый лосось, Йоркская ветчина и стильтонский сыр.

– Уходи, Луи. – Андреа оттолкнула его руку, впрочем, без особого раздражения, и улыбнулась Тее. – Иди поговори с кем-нибудь еще.

– Я уже ушел.

Несмотря на то что они время от времени писали друг другу, последний раз встречались на вечере в школе Страт – лена три года назад. Тогда их отношения оставались прежними. Сейчас Тея почувствовала, что их придется восстанавливать. Андреа, несомненно, переменилась. Она была очень аккуратной: в коричневом бархатном костюме и кремовой блузке с повязанным на шее шелковым платком табачного цвета. Ее светлые волосы были собраны на затылке, но лицо обрамляли выбившиеся пряди. Она никогда не была красива, но всегда умела себя подать. И внушала уважение.

Андреа заговорила первой:

– Итак, что привело тебя в эту цитадель знаний?

– Я приехала к Морису. Ты помнишь Мориса? – Она кивнула на него.

Андреа задумчиво посмотрела туда, куда указала Тея.

– Хм… Да, конечно, Морис.

– Сейчас он на последнем курсе. Его комната в этом же здании, двумя этажами ниже. Я здесь совершенно чужая. А ты?.. – Она отчаянно пыталась вспомнить, о чем писала Андреа в своем последнем письме, но у нее ничего не получалось. В письмах всегда больше рассуждений, чем новостей.

– Если хочешь спросить, не учусь ли я здесь, то нет. Далекие вершины меня не манят. Я по-прежнему в Лондоне.

– Подожди-ка, а не ты ли приехавшая из Лондона девушка Луи?

– Господи, думаю, что я. Хотя и не принадлежу ему полностью.

Тея смутилась. Андреа потянулась к столу и взяла маленькую дамскую сигару. Она закурила, привычно затянулась и, взяв сигару в правую руку, стала разглядывать Тею сквозь табачный дым.

– Тея, и чем же ты занималась все это время?

Она стала рассказывать, и у нее тут же возникло ощущение, что на самом деле ее подругу это не интересует.

– В общем-то ничем. Немного преподавала в местной школе, и до сих пор иногда помогаю. Еще немного писала…

– Правда? – В голосе послышался интерес. – А что именно, можно спросить?

– Так, статейки для «Кантри компанион». Всевозможные деревенские темы. Ничего, что могло бы потрясти мир.

– Ты себя недооцениваешь. Напечататься в газете – это девять десятых успеха. Если твои статьи публикуются, есть шанс, что тебя заметят.

– Кто заметит?

– Редакторы. Я говорю это, зная по опыту. Последние полтора года я работаю в «Геральд».

– Андреа! Вот это да. «Геральд»?

– Совершенно верно. Меня взяли на работу секретаршей главного редактора, а теперь я младший, самый младший репортер страницы для женщин.

– Ты мне ничего об этом не писала.

– Меня больше занимали другие вещи.

– Лига избирательных прав женщин?

– Ага. – Андреа потушила сигару.

– И ты… Ты – активистка? – поинтересовалась Тея.

– Да, я попадала в тюрьму, если ты это имела в виду. Но всего четыре дня, и насильственное кормление ко мне не применялось.

Тея была поражена, как спокойно она говорила.

– Это, наверное, было ужасно.

– Все же не настолько ужасно, как мне бы хотелось. – Она улыбнулась и на секунду стала прежней честолюбивой Андреа. – Насчет мук я обманулась.

– Но что случилось?

– Я ездила на конференцию в Кэкстон-Холл протестовать против этого подлого постановления. Ты понимаешь, что я имею в виду?

Тея кивнула.

Согласно постановлению, суфражистки, объявившие голодовку, освобождались из тюрьмы, лишь когда их состояние становилось критическим и лишь для того, чтобы арестовать их снова, как только друзья и родственники хоть немного поставят их на ноги.

Андреа продолжала:

– Я приехала туда как представитель Лиги избирательных прав женщин. В конце собрания человек десять из нас председатель делегировала к министру внутренних дел, чтобы доставить ему нашу резолюцию. Он отказался встретиться с нами, и, когда миссис Петик Лоуренс попробовала передать наши документы кому-либо из членов парламента, откуда ни возьмись появилась полиция. Некоторые из нас отказались освободить помещение… – Она пожала плечами. – Нас арестовали.

– Ты держалась очень храбро.

– Правильнее будет сказать, я была упрямой и прямолинейной. Констебль, сажавший меня в полицейскую карету, постоянно спрашивал, не делает ли мне больно… – Она покачала головой, словно расстроившись из-за своего достойного поведения. – И все же ты просто обязана переехать в Лондон. Нельзя навечно похоронить себя в деревне!

– Может быть, ты и права.

Тея подумала, что подобное предложение вызвало бы множество нарицаний со стороны ее домочадцев. Андреа приезжала в Чилвертон-Хаус лишь однажды, и Тее тогда пришлось непросто. Андреа умела говорить аргументированно, но Тея устала от бремени ответственности, которую ей приходилось нести за подругу. Андреа прекрасно справилась бы и без нее, но, как только вся семья оказывалась в сборе, Тея попадала под перекрестный словесный огонь. Лояльность к обеим сторонам была ее слабым местом.

Тея решила переменить тему:

– Может быть, я приеду осенью. До этого у меня другие планы. Мы с Далси собираемся летом за границу.

– Да? Круиз вокруг Европы? – иронично спросила Андреа.

– Мы едем к родственникам в Вену.

– Как хорошо иметь родственников в Вене. – Андреа наклонилась и бросила окурок в пепельницу.

Тее захотелось дернуть ее за волосы, но вместо этого она вежливо осмотрелась, ища спасения. И оно пришло в виде Мориса.

– Андреа, я и понятия не имел, что ты знакома с Луи.

– Знакома. Хотя все и удивляются. Как поживаешь, Морис?

– Прекрасно. Но проголодался. Может быть, пройдем к столу? Луи, наверное, здорово потратился.

Тея была восхищена его спокойствием. Морис не был ни ослеплен, ни удивлен появлением Андреа. Ему было все равно.

Они пошли по комнате, и в это время раздался голос Луи:

– Регтайм для всех.

Он завел фонограф. На фоне шипения и щелчков полились завораживающие звуки фортепьяно. Луи подошел к Андреа и обнял ее.

– Давай-ка всем покажем, как это делается.

Под одобрительные возгласы они прошли на середину комнаты, а все остальные встали у стен. Андреа была несколько скованна для того, чтобы ее можно было назвать настоящей танцовщицей, но, несомненно, и она, и Луи знали новейшие степы. Тея подумала, глядя на них, что никогда не сможет понять свою подругу до конца, если только Андреа ей по-прежнему подруга. Она была суфражистка, достаточно убежденная для того, чтобы провести четыре дня в камере Хэлловея, но в то же время Андреа оставалась достаточно светской девушкой, чтобы танцевать регтайм с человеком вроде Луи Эвери. И еще она не скрывала своего раздражения по поводу привилегированного положения Теннантов.

Ритмы музыки были восхитительны, мелодия неповторима. Тея стала притоптывать в такт и с надеждой посмотрела на Мориса. Но он был мрачен.

– Давай перекусим, – сказал он, и, хотя Тея с большим удовольствием посмотрела бы на танцы, она пошла вслед за ним к столу.

Позже, когда они уже прощались с Луи, Андреа протянула Тее газету:

– Не бойся. Это просто номер «Голоса женщин», нашего официального органа. Прочитай и купи еще, если удастся, а когда будешь в Лондоне, свяжись со мной.

– Спасибо, обязательно.

– Вот моя карточка.

На ней значилось: «Лига избирательных прав женщин. Хэмпстедская группа. Руководитель группы – мисс Андреа Саттон. Уайт-Беар-Хилл, 10 (по вечерам)».

– Я поражена, – сказала Тея, убирая карточку в сумку.

– Не удивляйся. Ничего особенного. Просто я одна из шишек.

Внезапный порыв откровенности был приятен Тее. Она пожала протянутую ей руку и улыбнулась, показывая свое дружеское расположение.

– Я напишу.

Луи проводил их до двери. После странного диалога в начале вечера они больше не разговаривали, но теперь он не сдержался:

– Морис, у тебя прекрасная кузина. Ты должен почаще ее показывать.

– Она не моя собственнность, чтобы ее показывать, – сухо ответил Морис, но Луи не обратил на него внимания. Он взял ладонь Теи обеими руками, пожал ее и пристально посмотрел ей в глаза.

У нее появилось желание оттолкнуть его, сказать, чтобы он не делал глупостей.

– Мы обязательно встретимся снова, – произнес он.

– Я пробуду в Кембридже еще пять дней. – Она сделала вид, что не поняла его предсказания.

– Нет, мы встретимся в будущем. Наши пути пересекутся.

Морис вышел на лестницу и ждал там, сунув руки в карманы. Тея попыталась высвободиться из рук Луи, но с удивлением обнаружила, что он держит ее по-прежнему крепко.

– До свидания, – оживленно сказала она. – И спасибо за прекрасный вечер.

Он отпустил ее и развел руки, словно собираясь показать фокус.

– Au revoir, Тея Теннант, – сказал он, когда они с Морисом уже спускались. – Au revoir. A bientot[2].