Читать книгу Полевые цветы - Группа авторов - Страница 4

Тея вбежала в комнату, присела на краешек кровати, закрыла лицо руками и так застыла. Возможно, будь она чуть сдержаннее и спокойнее, восприняла бы все как недоразумение и тут же забыла бы это учащенное дыхание, движущиеся тени, вздохи…

Дверь открылась и сразу захлопнулась. Тея до боли надавила пальцами на глаза. Кровать чуть дрогнула и прогнулась: кто-то сел рядом. Тея опустила руки и увидела Далси, она прислонилась к деревянной спинке, сложив руки на коленях. Ее лицо было совершенно спокойно, она укоряюще смотрела на сестру. Тея заметила пятно на ее юбке, ощутила исходивший от нее неприятный животный запах.

– Уходи, – мрачно сказала она, – прошу тебя, уйди.

– Почему? – Тон Далси был вызывающим, как и ее поза, ее взгляд. Она просто рвалась в бой.

– Потому, что это моя комната и я хочу побыть одна, – ответила Тея, желая как можно скорее от нее отделаться.

– Потому что тебе хочется сидеть здесь и дуться от своего же лицемерия, – возразила Далси. На ее голове была повязка с пером, теперь она ее капризно сняла и, повесив на спинку кровати, принялась водить указательным пальцем по перу.

Тея все сильнее сжимала кулаки, пока у нее не побелели костяшки пальцев и руки не задрожали от напряжения. В ней кипели злоба и отвращение. Она ни в чем не обвиняла сестру, ей просто хотелось отделаться от Далси, чтобы ее поглотили тьма, тишина, уединение. Но Далси не собиралась уходить, она надменно бравировала своей смелостью, желая бурного обсуждения происшедшего. И у нее хватало наглости говорить, что Тея дуется. Тея посмотрела на нее. Глаза Далси все еще были намазаны гримом, который она не успела смыть после представления Саломеи. Чуть ниже ключицы были заметны два багровых пятна. Тея вспомнила, как Джек прижимался лицом к ее груди, как терся о нее щекой… Далси, должно быть, заметила ее взгляд. Она подняла руку и кончиками пальцев коснулась этих пятен, осторожно, словно это были ожоги или царапины. Она сделала это жеманно, рисуясь.

Вдруг Тея встала и повернулась к ней. Она протянула руки, резко схватила ее за плечо и сильно сжала. На коже Далси появились белые следы пальцев Теи.

– Убирайся! – Они машинально разговаривали вполголоса, поскольку все в доме уже спали, Тея словно бросала слова сестре в лицо. – Убирайся. Я не могу выносить твоего вида, твоего запаха на моей постели. – Она схватила со спинки повязку Далси и швырнула ее к двери. Она бросила ее со всей силы, но та была слишком легкой и лишь поплыла по воздуху, а потом скользнула по полу, как сухой лист. – Я не хочу тебя здесь видеть, поняла? – Она сжала пальцы и еще сильнее потрясла Далси за плечо. – Или ты не способна понять это?

У Далси на глазах появились слезы от боли, она вырвалась и попыталась подняться, но Тея стояла вплотную, прижимая ее к краю кровати, и она снова повалилась назад. Поджав ноги, отползла к центру кровати.

Тея понимала, что Далси специально провоцирует ее, и даже испугалась собственного гнева. Все ее тело было пронизано яростью, ее трясло.

– Как ты могла? – спросила она. Голос ее дрожал. – Как ты могла? В этом доме?!

Далси надменно рассмеялась. Ее самодовольство буквально пропитало всю комнату, как дешевые духи.

– Ах, вот в чем дело! Я могла бы догадаться. И чем же этот дом так свят? По-моему, обычный дом, а не храм целомудрия. – Она расправила юбку и посмотрела на пятно. Послюнявив палец, она принялась оттирать его с совершенно безразличным видом.

– Это наш дом! – убежденно сказала Далси, но поняла, что скорее распаляет себя, чем обличает Далси. Ей уже было ясно, что сестру образумить невозможно.

– Ах, наш дом! – передразнила ее Далси и пожала плечами. – И я его, конечно, осквернила. Только потому, что делала то же, что и все остальные? Потому что доставила себе удовольствие? А как ты думаешь, чем занимаются папа и мама, когда…

– Прекрати! – Тея наклонилась и попыталась влепить сестре пощечину, но Далси уклонилась от удара и соскочила на пол с другой стороны кровати, где была в безопасности. Она встала и расправила юбку.

– Ведь ты поняла, чем мы там занимались? – спокойно спросила она, но ее губы скривились в усмешке, которую она не смогла сдержать. – И ты просто хотела быть на моем месте.

Тея потеряла дар речи. Она повернулась к Далси спиной, чтобы не видеть ее улыбки, но эта широкая, как у Чеширского Кота, ухмылка стояла у нее перед глазами, дразнила ее, и Тея ничего не могла с этим поделать.

– Дело в том, – продолжала Далси, радуясь, что пущенная ею стрела достигла цели, – что теперь я знаю мужчин. Я знаю, чего они хотят и как им это дать. Джек научил меня. – Она подошла ближе к Тее, ее голос звучал все увереннее. – А тебя нет.

Тея пристально посмотрела на нее.

– Да, да. – Далси прошла мимо нее к зеркалу и стала прихорашиваться, оттирая губы пальцем. – Я знаю, как осчастливить мужчин.

– Что? – Самомнение сестры поразило Тею.

– Я всегда знала как, Джек просто доказал это лишний раз. Я всегда производила на мужчин впечатление, как мама раньше. Ты и сама это говорила. Это дар.

Тея разозлилась еще сильнее, потому что и в самом деле часто так говорила. Ее же собственные комплименты теперь бросали ей в лицо, чтобы оправдать непростительное.

– Ты глупая девчонка, – холодно и медленно проговорила Тея. – И чем больше ты хвастаешь своей сомнительной победой, тем больше кажешься ребенком. Ты мне надоела, уходи.

Ей хотелось обидеть Далси, и это удалось. Далси, разозлившись, резко обернулась. Ее глаза сверкали.

– Как ты смеешь так говорить? Да как ты смеешь? Теперь я женщина. Я больше женщина, чем ты когда-нибудь сможешь стать со всеми своими дурацкими пишущими машинками, статьями, колледжем для секретарей. Я тебя обошла, и теперь ты ревнуешь. Вот в чем дело. И не смей больше называть меня ребенком, ты не имеешь на это права! А я… я плюю на тебя. – Она плюнула на ковер между ними.

У Теи больше не было сил спорить. Она чувствовала себя вымотанной и опустошенной. Снова опустилась на кровать.

– Я не ревную, – тихо и спокойно ответила она, словно произнося заклинание. – Я абсолютно не ревную. Я просто устала и хочу, чтобы ты ушла.

– Я уйду, не беспокойся. – Далси подняла с пола свою повязку, быстро прошла к двери, открыла ее и, держась за ручку, сделала театральную паузу. – Надеюсь, ты будешь думать о нас. Всю ночь, – сказала она и вышла.

И Тея думала.

* * *

Примерно через час она очнулась от беспокойного сна. У нее ныло все тело. Ее переполняли незнакомые чувства. Именно эти чувства и разбудили ее. Пытаясь противиться им, она подтянула колени к подбородку и, обхватив их руками, лежала в темноте, сжавшись, словно плод в утробе. Но ей было плохо, неуютно без нежного биения материнского сердца и обволакивающего тепла, в котором можно покачиваться, как в гамаке, не думая ни о чем. В окно барабанил дождь, капли падали тяжело, как камни. Ей казалось, что комната проваливается в черную бездну, кружась и раскачиваясь. Она перевернулась на спину. Еще ребенком она привыкла смотреть в потолок, когда не могла заснуть, и мысленно рисовать на нем картины. Но единственная картина, которая сейчас стояла перед ее глазами, – это Далси и Джек, крепко обнявшиеся, ритмично двигающиеся, их движения, одновременно яростные и нежные… Тея непроизвольно провела рукой по груди, ощупав ее, словно впервые. Упругие соски проступали через тонкую хлопковую ночную рубашку. Она провела ладонью вниз по животу, пока ее рука не достигла лобка. Тея прикоснулась осторожно, пытливо, в ответ на это ноги сами собой раздвинулись, ее тело словно растаяло. Не в силах совладать с собой, она отчаянно ускорила движения рукой. Казалось, она только давала телу толчок, от которого все шире и шире расходились волны, пока наконец ее голова не запрокинулась в экстазе позорного удовольствия.

Когда все это закончилось, она заплакала: первые слезы, пролитые ею за многие годы. Она поднялась с постели, пошла к умывальнику, чтобы налить себе воды. На обратном пути случайно заметила свое отражение в высоком зеркале на дверце шкафа, ее охватило омерзение и отвращение к себе. Это была окончательная победа Далси.

– Ох, боже мой, – взмолилась она в темноте. – Что я наделала? Кто я после этого?

Джордж Роулз на второй день после Рождества, когда по английскому обычаю дарят подарки слугам, почтальонам и посыльным, в шесть утра был уже на конюшне. Помимо всего прочего в его обязанности входило смотреть за лошадьми и помогать конюху Мередиту. Кроме старого пони Джо в конюшне Чилвертон-Хаус остались только четыре лошади, хотя стойл здесь было двенадцать. Остальную часть конюшни превратили в гараж для двух автомобилей Теннантов. Мередит, естественно, горевал по этому поводу. С шофером Эдгаром он всегда был настороже, не слишком хорошо относился конюх и к Джорджу, поскольку тот олицетворял для него перемены, произошедшие в доме. Было время, когда Мередит имел в подчинении двух человек, которых он сам всему учил и которые знали толк в лошадях. Джорджа научить было ничему нельзя, даже не из-за его медлительности, а просто потому, что у него было много другой работы и он еще помогал отцу в саду.

Этим утром Джордж должен был вывезти из конюшни навоз. Обычно они делали это вместе с Мередитом, но у конюха был выходной, а покончить с работой нужно было пораньше, поскольку верхом собирались ехать на охотничий праздник в Коннихэм. Туда любила ездить мисс Тея, которая была хорошей наездницей, а иногда туда отправлялись также мистер Обри и капитан Кингсли.

Единственное, что несколько скрашивало Джорджу предрассветную работу, так это ощущение, что он делает ее исключительно ради мисс Теи. Он словно совершал священный ритуал, перелопачивая навоз и дымящееся сено, переставляя тяжелые ящики с кормом и ведра с водой. После того как продали лошадей, которых обычно запрягали в коляску, уборки стало меньше, Мередит буквально помешался на чистоте оставшихся животных и стойл, словно они могли соперничать со сверкающей медью и лощеной кожей обивки автомобилей Эдгара.

Джордж вышел из конюшни, неся в руках ведра. В самом дальнем конце двора был насос. От насоса через высокую каменную арку был хорошо виден фасад дома. Джордж поставил ведра и начал качать воду. Рычаг стучал и поскрипывал, вода бежала в железное ведро.

Вдруг входная дверь открылась и кто-то появился на пороге. Джордж поспешно и виновато опустил голову и стал качать еще яростнее. Одно ведро наполнилось, и, когда он подставлял другое, услышал гравиевый хруст приближающихся шагов. Он поднял голову. Это был капитан Кингсли.

– Привет, Джордж.

– Доброе утро, капитан.

Джордж смутился. Он не мог взять в толк, почему капитан Кингсли в элегантном пальто и кепке стоит с чемоданом в руке во дворе конюшни на предрассветном холоде. Необычность ситуации обескуражила его.

– Я уезжаю, – сказал капитан Кингсли очень спокойно и вежливо, как всегда. – Я не помешаю тебе, если выведу машину?

Джордж перестал качать и вытер окоченевшую руку.

– Я просто убираю навоз, сэр.

– Спасибо.

Джордж снова принялся качать ручку насоса, не сводя глаз с удаляющегося капитана. Через некоторое время тишину нарушил звук автомобильного двигателя: сначала приглушенный, но потом, когда машина выехала во двор, более громкий, надрывный. Капитан Кингсли медленно подъехал и остановился рядом с Джорджем. Он наклонился, положил руку на противоположную дверцу. Джордж подумал, что капитан выглядит необычно усталым. Скорее всего, похмелье.

– Мне пора уезжать. Честно говоря, мне очень неудобно, но боюсь, не смогу поехать сегодня на охоту.

Джордж изумился, что перед ним извиняются. Он покраснел и поднял тяжелые ведра. На его сильных обнаженных руках вздулись мышцы.

– Да, сэр. Жаль, что так. Спасибо вам.

Капитан Кингсли посмотрел на него, подмигнул, затем выпрямился, слегка хлопнул рукой по дверце машины, словно ставя точку в их беседе. Кингсли уехал, во дворе снова воцарилась предрассветная тишина. Джордж слышал, как одна из лошадей бьет копытом и мотает головой, очевидно испугавшись шума мотора. Он недоуменно покачал головой и вернулся к работе.

Джек не проехал и ста ярдов, как увидел на дороге Тею, которая шла в том же направлении, склонив голову и закутавшись в плащ. Поравнявшись с ней, он остановился. Тея посторонилась и ускорила шаг. Джек выключил двигатель, вышел из машины и окликнул ее.

– Тея, ты куда?

Она не ответила.

Он побежал за ней и, нагнав, пошел рядом.

– Ты куда? – снова спросил он.

– Никуда. – Ее голос был тихим, сдавленным, почти неслышным.

– Что ты делаешь? – Он осторожно взял ее за рукав, и она остановилась как вкопанная, хотя смотрела по-прежнему вперед, а не на него. Тея была бледна, под глазами большие темные круги. – Ты ужасно выглядишь.

Она бросила на него печальный взгляд.

– А ты, – ответила Тея, – выглядишь великолепно.

Он заслуживал этого. Он не мог ничего сказать, ничего сделать, чтобы унять ее боль. Он чувствовал себя негодяем.

– Я уезжаю, – сказал он, засунув руки в карманы и глядя под ноги.

– Очень хорошо.

– Очевидно, мне не стоит и мечтать о…

– Нет.

– Тогда, думаю, я должен попрощаться.

Но именно теперь ему меньше всего на свете хотелось расставаться с ней.

– Ты прав. До свидания, – сказала она холодно и высокомерно, что было совершенно не в ее характере.

Джек не мог больше смотреть, как она переменилась из-за того, что он сделал.

– Тея…

– До свидания.

Она быстро пошла прочь, плотнее кутаясь в плащ. Униженный, он повернулся и сначала пошел, а потом побежал к машине. Он проехал, не обернувшись, мимо Теи, не отрывая глаз от дороги. Когда он был уже достаточно далеко и она не могла его услышать, он запрокинул голову и проорал в плоское серое небо:

– Черт бы все побрал!

Но легче ему не стало.

За завтраком Венеция вежливо обратилась к Дафне Кингсли:

– Бедный Джек. Как жаль, что ему нездоровится и он не смог остаться. Когда вернетесь домой, передайте ему от нас привет. Он написал мне такое милое письмо.

Дафна вздохнула:

– Это доставило вам столько неудобств…

– Мне? Вовсе нет.

– Все равно…

Дафна чувствовала себя неуютно. Она хорошо знала своего сына и не сомневалась, что он нашел предлог для отъезда. Подобный поступок был не в его правилах, обычно он был очень щепетилен в своих отношениях с людьми. Она злилась на него, ей было неудобно перед своими друзьями.

– Молодые ни о чем не думают, – сказала Софи, словно подытоживая разговор. – Все им безразлично.

Софи была не тем союзником, которого искала Дафна. А может быть, ей что-то известно?

Венеция покачала головой.

– Он оставил мне прелестное письмо, в котором очень извинялся. Наверное, ему и правда нездоровится. Думаю, он поступил правильно.

– И умчался на рассвете? Не знаю… – снова вздохнула Дафна и улыбнулась Венеции, зная, что та ее понимает, и все же сожалея, что так получилось.

– По-моему, не стоит искать здесь никакой другой причины, – предложила Венеция, которая как раз этим и занималась в течение последних трех часов. – Мы все хорошо знаем друг друга, и думаю… – Она взглянула на Ральфа, ища в нем поддержки.

Тот объяснял что-то Роберту Кингсли. Он наклонился к нему и для большей убедительности стучал по столу указательным пальцем. Почувствовав на себе взгляд, он обернулся.

– Прошу прощения?

– Мы про Джека. Мы ведь его понимаем, правда?

– Конечно. Если бедняга неважно себя почувствовал, надо позволить ему сбежать и ненадолго спрятаться. Подозреваю, мои дочери не дали ему уснуть до рассвета. Я его ничуть не осуждаю. Боже упаси.

«Мои дочери»… Венеция посмотрела на Тею. Далси, как обычно, за столом не было.

– Ты поедешь на охотничий праздник, дорогая? – спросила она.

Тея оторвала взгляд от своего тоста, к которому едва притронулась. Отсутствие аппетита за завтраком было ей совершенно несвойственно.

– Нет. Думаю, нет. В другой раз.

– Я слышала, Джордж уже подготовил лошадей. Ты уверена, что не поедешь?

– Я же сказала, – отрезала Тея и тут же закрыла глаза, пытаясь взять себя в руки. – Прости.

– Что такое со всеми сегодня утром? – поинтересовалась Софи.

Морис снял очки и принялся тереть глаза. Венеция присмотрелась к Тее внимательнее. Девушка выглядела утомленной: бледная, глаза запали, под ними большие черные круги.

– С тобой все в порядке, дорогая? – заботливо спросила она. – Ты выглядишь совершенно измотанной. Уж не собираешься ли ты слечь?

– Со мной все в порядке. – Тея улыбнулась, стараясь сгладить этим свои резкие слова. – Спасибо, со мной все в порядке. Честное слово.

– До стола ты, по крайней мере, доплелась, – заметил практичный Обри. – Далси еще валяется в постели.

– Верно, – сказала Софи.

Казалось, она приготовилась продолжить проповедь, но Ральф пристально посмотрел на нее, и она тут же притихла, сжала губы, давая понять, что в другое время и в другой обстановке сказала бы больше.

Роберт Кингсли наклонился к Тее, взял ее за руку и дружески потряс.

– Ночью было бурное веселье, да? После того как старые зануды пошли спать?

– Так, поиграли немножко.

Его рука была тяжелой и горячей. Его веселость, всегда казавшаяся приятной, теперь была грубой, навязчивой. Тея чувствовала себя загнанной в угол.

– Я не называла бы это бурным весельем.

– А мы назвали бы? – парировал он.

Они с Ральфом рассмеялись.

Обри откинулся на стуле и громко хлопнул себя по ноге.

– Поскольку Джек уехал, а у Теи нет желания, я тоже не поеду на охоту…

Вошла Далси, и он посмотрел на нее. Она была свежей, цветущей.

– Боже правый. – Ральф уставился на нее. – За что мы удостоены такой высокой чести?

– А почему бы и нет? Я проголодалась и решила позавтракать.

– На тебя приятно посмотреть, – произнес Роберт Кингсли, когда Далси подошла к столику с закусками, чтобы положить себе ветчины.

Она села рядом и одарила его лучезарной улыбкой.

– Как самочувствие? – Далси обратилась ко всем. Она держалась бодро, словно хотела прогнать апатию окружающих.

– Сегодня мы уже без Джека, – сказала Венеция. – Ему нездоровилось, и он уехал домой.

– Да? – Далси намазала хлеб маслом и взяла с тарелки ломтик ветчины. – Жаль. Еще вчера он, кажется, был совершенно здоров.

– Нам кажется, что это вы, девушки, его утомили, – усмехнулся Роберт.

Далси, как белка, грызла тост.

– Мы? Да никогда! Разве это мы, Тея?

– Не думаю… – Тея была готова сквозь землю провалиться со стыда.

Обри поднялся из-за стола.

– Ладно, с вашего разрешения…

Вдруг, нахмурившись, Морис неожиданно заявил:

– Вчера вечером Далси изображала Саломею и преподнесла Джеку баранью голову.

Далси резко подняла на него глаза. Сообщать что-либо подобным образом было не в правилах Мориса. Теперь об этой забаве узнали все, это ей не понравилось. Тея тоже посмотрела на него. Казалось, он был таким же, как всегда. Скорее всего, он просто пытался угодить, объяснить Софи, в чем именно заключалось их вчерашнее «бурное веселье».

– Она была великолепна, – продолжал он. – И изобразила все весьма вдохновенно.

– Заткнись, Морис! – Голос Далси прозвучал, несомненно, чересчур резко.

– Вероятно, пикантное было зрелище? – осведомился Роберт. – Устроила спектакль?

Далси раздраженно пожала плечами.

– Глупости, – возразила она. – Мы просто играли.

– Ты была неотразима.

Морис, казалось, собирался и дальше идти по самому острию бритвы.

– Чепуха!

– Нет, правда. И Джек так считает. Он ведь сразу угадал, кого ты показывала.

– Ну, конечно, он угадал! – Это Софи произнесла настолько необычно оживленным тоном, что все тут же обратили на нее внимание. – Это было крайне удачное представление.

– Что вы хотите этим сказать, тетя Софи? – спросила Далси тонким, срывающимся голосом. – Ведь вас там не было.

– Возможно, не с самого начала… – Софи загадочно улыбнулась. – Но финал я застала.

– Правда?.. – Далси засмеялась и обвела взглядом присутствующих, ища у них поддержки, доказательств того, что это невозможно.

Софи театрально сцепила руки под подбородком, ее увядающее лицо уже выражало некое раздражение.

– Ты прекрасно вошла в роль, – заявила она. – И я могу это подтвердить.

Теперь уже Ральф бросил на сестру угрожающий взгляд.

– Софи, может быть, ты все-таки объяснишь, что значат все эти твои туманные намеки? – потребовал он объяснений.

– Ни на что она не намекает, – запротестовала Далси. – Как она может на что-то намекать?

– А ты помолчи. – Ральф не сводил глаз с Софи и даже не взглянул на дочь. – Мы тебя слушаем.

– Если ты хочешь…

– Да, хочу.

– Очень хорошо. Как помните, я вчера рано отправилась спать. – Софи замолчала и обвела глазами аудиторию. Она не могла припомнить, когда в последний раз привлекала к себе внимание такого количества людей одновременно. Ее охватило радостное волнение. Ей было приятно, что все замолчали в ожидании ее рассказа. Стало так тихо, что было бы слышно, как упала иголка.

– Знаем, знаем, – нетерпеливо подгонял ее Ральф.

– Хорошо. Несмотря на то что рано вас оставила, уснуть я не могла: во-первых, было очень шумно, а во-вторых, за эти дни я снова убедилась, что обильная пища не идет мне впрок. Промучившись примерно до часа ночи, я решила спуститься выпить минеральной воды и заодно немного пройтись… – Она снова замолчала. По лицам племянниц она поняла, что они уже обо всем догадываются. Они поняли, что их ждет и что им придется как-то выкручиваться, отрицая все сказанное теткой. – На лестнице я столкнулась с миссис Дакхэм, она уже поднималась к себе, но была так любезна, что пообещала принести мне воды. Тогда я пошла в библитеку, чтобы взять что-нибудь почитать. Выходя оттуда, я услышала шум. – Она в очередной раз замолчала, поджав губы.

– Шум? – переспросила Венеция.

– Да, было очень шумно.

Снова тишина.

– Какой шум? – поинтересовался Роберт. – Крысы? Воры? – Он весело рассмеялся, но никто не обратил на него внимания.

– Я сразу не поняла, в чем дело. Но в этот самый момент на лестнице появилась Тея.

Тея! Все посмотрели на нее. Новое действующее лицо на сцене. Какое отношение имела она ко всему этому? Атмосфера накалялась.

– Тея спустилась и взяла в столовой апельсин, – продолжала Софи. – А затем она пошла по дому, словно кого-то искала. Меня она не заметила. Наконец она открыла дверь большой гостиной. Там-то она их и обнаружила.

– Кого? – невинно уточнил Морис.

У Теи бешено колотилось сердце, она вспыхнула от стыда. Далси откинулась на спинку стула и всплеснула руками:

– Там были Джек и я. Кто же еще?

– Да? – В Дафне Кингс проснулось любопытство. – И?..

Софи величественно поднялась.

– Далси вам сама расскажет, – объявила она. – Я вижу, что теперь она солгать не посмеет.

С этими словами она вышла. Туманным облаком всех окутало беспокойство. Ральф повернулся к Далси:

– Ты намерена закончить рассказ?

– Придется! – Далси рассвирепела. Ее загнали в угол, но сдаваться она не собиралась. – Тея застала нас с Джеком на преступном месте, или как там это называется…

– На месте преступления, – негромко подсказал ей пораженный Морис.

Кто-то тихо вздохнул. Поступок Далси был столь ужасен, что даже признание не смягчило ее вины. Гомер толкнул дверь лапой и принялся вертеться у стола, выпрашивая объедки. Но повисшая в комнате тишина подействовала даже на него, он сел у ног Ральфа, не сводя с хозяина глаз. Ральф заговорил первым.

– Это правда? – обратился он к Тее.

Она молчала.

– Смотри на меня.

Она посмотрела ему в глаза.

– Это правда?

– Да.

– Далси?

– Конечно. Ты же слышал, что сказала тетя Софи. – Далси резко поднялась. – По-моему, меня здесь больше не хотят видеть, поэтому я пойду.

– Сядь!

Далси опустилась на стул, ее щеки пылали, но губы были плотно сжаты, а голова гордо поднята. Она не собиралась мириться с подобным отношением к себе. Венеция поставила локоть на подлокотник кресла и прикрыла глаза рукой. Дафна Кингсли поднялась и вышла. Дверь за ней закрылась, из коридора послышалось приглушенное всхлипывание.

– Скажи мне только одно, – промолвил Ральф. – Кто, по-твоему, несет ответственность за эту… связь?

– Видишь ли, участвуют обычно двое…

– Это мне известно. – Громадная рука Ральфа опустилась на стол с такой силой, что приборы со звоном подпрыгнули. – Я повторяю, – очень тихо произнес он. – Кто?

– Я его соблазнила.

Вот оно, это слово. Тея была не в силах поднять глаз на Далси. Как она могла? Как могла оказаться столь глупой, безрассудной, жестокой?

– Хорошо. – Голос Ральфа сразу стал деловым. – Заканчивайте завтрак. Я хочу видеть тебя и Тею у себя в кабинете через час.

– Хорошо, я пойду прямо сейчас.

– Нет, через час. Сейчас я за себя не отвечаю. – Он повернулся к Роберту. – Боб, может быть, пройдемся?

Роберт Кингсли вышел в сад за Ральфом. Казалось, что за эти несколько минут он сильно постарел.

Обри подошел к камину и стал яростно ворочать горящие поленья. В нависшей тишине Морис передвигал в тарелке крошки от тоста. Далси взяла ломтик ветчины и откусила кусочек. Жуя, она посмотрела на оставшихся за столом.

– Он сказал мне закончить завтрак, – сообщила она насмешливо, как бы извиняясь за свой хороший аппетит. – Я это и делаю.

Дверь оставалась открытой. Через несколько секунд послышались торопливые шаги и в столовой вновь появилась Софи.

– Я не оставила здесь свои очки?

– Не знаю, – машинально ответила Тея. Она не верила своим глазам, даже подумать не могла, что тетка вернется.

– Кстати, а зачем они вам? Вы, кажется, прекрасно видите и без них. Даже в темноте. – Голос Далси дрожал от ярости.

Софи не обратила на нее внимания. Казалось, она просто не расслышала ее слов. Торопливо подойдя к своему месту, принялась искать пропавшие очки.

– Их здесь нет, – объявила она наконец. – Ладно. Чем мы сегодня займемся?

Обри недовольно фыркнул.

– Вам следовало бы знать, тетушка, что благодаря вашей честности и неосмотрительности Далси сегодняшний день безнадежно испорчен. Лично я не собираюсь ходить тут на задних лапках. Я еду кататься. Всего доброго.

Он вышел. Тея почувствовала гордость и расположение к брату. Его откровенность, невозмутимость по поводу случившегося – именно то, что ей так сейчас нужно. Все остальные были готовы участвовать в драме Далси и поддерживать эту самозваную примадонну. Морис сидел неподвижно, как изваяние.

Вдруг Софи наклонилась и, улыбаясь, погрозила пальцем у самого лица Далси.

– До чего же ты капризная девчонка, Далсимер, – проговорила она без всякого стеснения. – Как была маленькой капризной девочкой, так и осталась.

Ровно в десять часов Далси и Тея стояли у двери кабинета Ральфа. Чета Кингсли уехала полчаса назад. Обри отправился кататься верхом. Венеция и Морис пошли в свои комнаты, София сидела в библиотеке и рукодельничала. В доме было тихо. У них за спиной Примми, стоя на коленях, чистила ковер: очень тщательно, ползая по нему из конца в конец. Она знала, что-то случилось.

Тея постучала.

– Входите.

В кабинете Ральфа был беспорядок. Свалка в полном смысле этого слова, сплошной хаос. Слугам сюда заходить запрещалось, и поэтому страшный кавардак дополнялся пылью и грязью. Эта маленькая комнатка отражала все самое худшее в Ральфе, словно только здесь он был самим собой. Вещи валялись там, где он их бросал. Корзина для мусора была переполнена бумагами: письмами в газеты, неподписанными договорами, старыми журналами. На книжных полках царил такой же беспорядок. Книги стояли не той стороной, просто лежали, некоторые из них были открыты. Можно было подумать, что хозяин судорожно их просматривал, отыскивая какое-то нужное место, но, не найдя, бросал их, словно раненых на поле боя: с безвольно свисающими с полок страницами, разодранными корешками, потрепанными и потертыми обложками. Стол был завален бумагой, как чистой, так и исписанной торопливым размашистым почерком Ральфа. В углу валялся старый пиджак, но котором спал пес. Рядом стояли две миски, в одной из них была вода, где плавали мухи. Все вокруг покрывал толстый слой пыли, на ковре валялись комки пуха и собачьей шерсти, стоило открыть дверь, как они начинали двигаться, словно перекати-поле в заброшенном городе.

В этом кабинете Тея всегда вспоминала увиденную в детстве картину. На ней был изображен Бетховен, старый, оглохший, с растрепанными волосами и горящими глазами. Он так сильно бил по клавишам рояля, что струны оборвались и торчали из-под крышки, как оголенные нервы. Рисунок испугал ее – столь сильна была сражающаяся с отчаянием личность. И точно так же ее пугал кабинет отца.

Ральф стоял у окна, спиной к двери. Тея снова подивилась его громадной фигуре, его росту, его широким плечам, загораживающим почти весь оконный проем. Он стоял, сложив руки на груди и слегка склонив голову, словно в глубоком раздумье. Тея знала, что это не так, что сейчас он повернется к ним и станет неумолим.

Далси хотелось как можно скорее вступить в схватку.

– Ну, – сказала она, убрала со стула старые газеты, села и изящно положила ногу на ногу. – Мы пришли.

Ральф не отвечал. Он стоял молча еще целую минуту, а потом медленно к ним повернулся. Он был холоден, но в нем кипел гнев. Вспыльчивый и несдержанный по мелочам, он мог совладать со своими чувствами, когда речь шла о чем-то действительно важном. Сейчас Тея вспомнила, что ни разу в жизни отец не ударил ни ее, ни кого-либо другого. Он был таким большим и сильным, что его ярость сама по себе являлась предостережением. Дети чувствовали, когда он был готов их ударить, и, возможно, он не раз был на грани этого, но его сдерживало присутствие Венеции. А теперь ее здесь не было. Все эти годы они жили как бы в кредит, и сейчас наступил час расплаты. Тее было по-настоящему плохо от страха. Ральф, слегка нагнувшись, оперся руками о край стола. Тея смотрела на пульсирующие, вздувшиеся, толстые, как канаты, вены, на густые черные волоски на запястьях, на большие усы и густые брови.

– Знаете, – тихо и спокойно спросил он, – знаете, что меня больше всего огорчило в этом некрасивом деле?

Тея покачала головой. Далси барабанила пальцами по коленке, не сводя глаз со своих ногтей.

– Я понял, что мои дочери глупы! – Последнее слово было выплюнуто с отвращением. Это было одно из самых обидных его ругательств. – Я всегда думал, что, какими бы они ни стали: своевольными, бестактными, гордыми, ошибающимися… – он повернулся к Далси, – никогда не совершат того, что выйдет за рамки общепринятых норм приличия. – Он помолчал. – Но теперь, – продолжал он, и его голос резанул их, как бритва, – оказывается, что вы словно малые дети: глупые, неразумные, не способные отвечать за свои поступки… – Ральф махнул рукой, высказывая этим свое презрение к ним, что, будь у него время, он бы вылил на них целый поток брани. Пачка бумаги, лежавшая на краю, соскользнула со стола, листы разлетелись по полу. Никто их не поднимал. – Далси. – Голос Ральфа вдруг стал вежливым. Словно хирург занес над ними свой скальпель, чтобы расчленить их с ужасающей аккуратностью. – Ты меня огорчаешь. Ты сказала… – Он замолчал и сдвинул брови, будто еще не верил, – сказала, что соблазнила Джека Кингсли.

– Да. – Далси смотрела на него дерзко, открыто.

– И сколько же ты знаешь мужчин, моя дорогая?

Она недовольно надула губы.

– Очень немного.

– Скольких ты знала в библейском смысле слова? Ты меня понимаешь? – Он слегка склонил голову и вопросительно посмотрел на нее.

– Никого. – Далси потупила взгляд.

– Прошу прощения?

– Никого! – прокричала она, морщась от унижения.

– Именно. Следовательно, данный эпизод мы можем рассматривать как простое удовлетворение любопытства. Ты устала. Ты выдумала себе, что томишься в неизвестности. Поэтому ты посмотрела по сторонам и выбрала Кингсли, частого гостя и друга детства.

– Ты говоришь так, словно он не мог поступить никак иначе. Почему во всем виновата одна я? – Далси чуть не плакала.

– Дорогая, – сказал Ральф. – Я абсолютно уверен в том, что бедный Кингсли до сих пор жалеет о каждой секунде этого некрасивого любовного приключения. И он, возможно, будет жалеть до конца своих дней. Далси, он выполнял твой каприз, как это делаем все мы с самого дня твоего рождения.

– Вы никогда бы об этом не узнали, если бы тетя Софи не…

– Хватит! Твоя тетя – несчастная озлобленная женщи-ина. Хотя я тоже считаю, что она повела себя не совсем правильно. Но что сделано, то сделано. А ты не проявила ни деликатности, ни такта, когда она тебя выдала, ни сколько-нибудь достоинства. Ты согласилась, что виновата, и даже не попыталась оправдаться. Ты сама захотела взять на себя вину. Ладно, ты получила, что хотела. Я обвиняю во всем именно тебя.

Далси пожала плечами, ее губы дрожали, она заерзала на стуле.

– Мне стыдно за тебя, Далси, – жестко продолжал Ральф. – Не за то, что ты сделала, – это всего лишь одно из самых больших доступных нам удовольствий, а из-за того, как ты сама относишься к этому. – Он перевел внимание на Тею. – А ты, Тея? Как ты могла ей в этом потворствовать?

– Я едва ли потворствовала этому. Я даже не понимаю, что ты имеешь в виду.

– Ты понимаешь, моя девочка, ты все понимаешь. Ты знаешь в глубине души, что была соучастницей этого происшествия и что несешь за это такую же ответственность, что и Далси.

– А что мне оставалось делать? Побежать к тебе и все рассказать?

– Да, именно так, – ответил ей отец. – До сих пор ты оказывала на Далси только хорошее влияние, – продолжал он, словно Далси вообще не было в комнате. – Я доверял тебе, ты помогала ей быть более сдержанной, не впадать в крайности, помогала развивать ей то хорошее, что в ней есть, дружески ее критиковала, если она заходила слишком далеко. Но вчера вечером и сегодня утром ты сняла с себя эту ответственность.

Тея глубоко вдохнула.

– А кто виноват в том, что мы так глупы? – раздраженно спросила она. – Кто виноват в том, что мы уже разочаровываемся во всем? Что мы незрелы и нецивилизованны? Кто виноват в том, что нас сжигает любопытство? Кто? – Она пристально смотрела на Ральфа, впервые в жизни испытывая к нему ненависть. Она ненавидела его за неимоверное мужское самомнение, за ум, за эгоизм, за слепоту. – Ты во всем этом виноват. Все это из-за тебя! Да, ты хотел, чтобы мы выросли образованными, чтобы у нас было чувство собственного достоинства, чтобы мы были самостоятельными и независимыми. Но разве ты учил нас, как вести себя в обществе? Когда ты устраивал для нас праздники? Или приглашал к нам гостей? Никогда! Ты похоронил здесь маму. Теперь хоронишь и нас, превращая в старых дев еще до того, как мы выросли. Почему мы не можем быть как все остальные девушки и жить в свое удовольствие? Почему мы должны быть другими? Мы прозябаем здесь, словно комнатные растения, думаем о каких-то пустяках, считая дни. И ты пытаешься нас уверить, что мы вполне можем довольствоваться твоим обществом? А это вовсе не так! И я – первая, кто этим недоволен! И чем скорее я смогу отсюда выбраться и зажить своей жизнью, тем лучше! – прокричала она и умолкла.

Ральф поднял брови.

– И тогда мы еще посмотрим, кто от кого зависит, – закончила Тея.

Она дрожала всем телом. Далси, взволнованная яростной речью Теи, встала рядом с ней. Ральф некоторое время пристально на них смотрел, затем запрокинул голову и рассмеялся, громко и раскатисто. Смех залил всю маленькую комнату. Этим смехом он давал понять Тее, что вся ее гордость, злоба и боль для него не более чем детский лепет.

Примми, протиравшая за дверью перила лестницы, недоумевала, что могло случиться веселого, поскольку пару минут назад инициатор встречи пребывал в крайне мрачном настроении.

Вдоволь насмеявшись, Ральф скептически покачал головой.

– Ты хорошо умеешь говорить, дочь. Прекрасная речь. А теперь я вам скажу, что собираюсь сделать с этими двумя комнатными растениями. Ваши молитвы услышаны. Я намереваюсь отправить вас в Вену на неопределенный срок. – Он окинул их веселым взглядом, словно ожидая, что от изумления они рассыплются в пыль.

– Прошу прощения? – сказала Далси.

– Я собираюсь отправить письмо Джессике фон Крифф, сестре вашей матери. На протяжении двух последних лет она приглашала меня навестить их семью, но я постоянно отказывал. Я считал, что ты, Далси, слишком молода, а у тебя, Тея, есть иные, более увлекательные занятия. Но теперь я вижу, что эта поездка – именно то, о чем вы мечтаете. Там вы будете жить как все, великолепно, я надеюсь. Там вы будете ходить на балы, в гости, на бесконечные вечеринки. Вас будут таскать по операм и театрам, вы будете наслаждаться всеми светскими удовольствиями, но… – он выразительно посмотрел на дочерей, – но от вас потребуется умение вести себя как следует. Поездка станет для вас одновременно увлекательной и полезной. Я уже заканчиваю письмо Джессике и сегодня же его отправлю. – Он сел и приподнял руки, прежде чем положить их на колени, словно говоря этим: «Вот так. Что скажете?»

– Понятно, – произнесла Тея.

– А теперь мы можем идти? – поинтересовалась Далси.

Ральф кивнул. Она повернулась и пошла к двери, а когда проходила мимо Теи, на ее губах появилась злорадная ухмылка. Дверь за ней закрылась, и послышались ее легкие шаги. Тея повернулась к Ральфу:

– Это несправедливо. И ты это понимаешь. А как же колледж?

– А в чем дело? У тебя впереди вся жизнь. Ты же сама сказала, что хочешь отсюда выбраться.

– Да, но жить самостоятельно – не значит тратить время попусту на бесконечные танцы и легкомысленные разговоры.

Ральф расхохотался, но на этот раз не так громко.

– Тебе еще нужно узнать, дорогая, что такое общество и что такое легкомыслие. И только тогда ты сможешь до конца узнать, насколько это пустые вещи. Ты поедешь в Вену. А когда вернешься, мы подумаем о колледже.

– Но ты же подарил мне пишущую машинку.

Тея была готова расплакаться. Это было полным предательством. Поцелуем Иуды. Но все это произошло тысячу лет назад, еще до грехопадения. С того момента ее мир взорвался, разлетелся, разбился вдребезги, и она, лишившись всякой опоры, оказалась посреди бесконечной голой равнины.

Ральф взял со стола карандаш и принялся точить его сначала с одного конца, потом с другого, бросая стружки на промокашку.

– А мама знает?

Это была зыбкая надежда, что Венеция ее спасет, поймет несправедливость этого драконовского наказания, остановит Ральфа.

– Нет, но она будет в восторге. Она всегда считала, что я не уделяю должного внимания вашему продвижению в обществе.

– Я не хочу никуда ехать. – Тея старалась, чтобы ее слова прозвучали сурово и решительно, но они были похожи на мольбу.

– Это пойдет тебе на пользу. Кроме того, кто-то должен присматривать за Далси.

– Это нечестно. Почему я должна быть надзирательницей? Ты разве не понимаешь, что для нее это не наказание? Ты даешь именно то, чего ей так хочется.

– Не совсем. Ей придется научиться сдерживать свои аппетиты, вести себя подобающе.

– Ясно. Иными словами, ты спешишь отделаться от нас обеих, как только мы начали доставлять тебе неприятности, перекладываешь всю ответственность на меня. А ведь это не я…

– Я знаю.

Лицо Ральфа вдруг стало грозным. Она, наверное, зашла слишком далеко. Он все еще вертел в руках карандаш: удар одним концом – поворот, удар другим – поворот. Тее стало казаться, что она похожа на этот карандаш, которым вертят как хотят. Если что-то будет не так, ее просто переломят. Тея направилась к двери. Обернувшись, чтобы закрыть ее за собой, она увидела лицо отца: он уже справился с раздражением и смотрел ей вслед печальным понимающим взглядом, перенести который было невозможно. Она поспешила закрыть дверь. Ей стало стыдно.

Когда она прошла через гостиную, на лестничной площадке появилась Далси, взволнованная, с горящими глазами.

– Ну, наконец-то все в порядке! – восхищенно воскликнула она.

– Да.

Далси не побоялась тайных приключений и была весьма довольна тем, что из этого вышло. После разговора с Ральфом, после поступка Далси Тея начала сознавать то, что раньше хранилось где-то в глубине ее сознания. Увидев свое отражение в большом зеркале, она поняла, что именно это было. Тея остановилась, внимательно разглядывая свое изможденное лицо, и заставила себя прознести так, словно изгоняла духов:

– Я ревную, – произнесла она сквозь зубы. – Я ревную и очень жалею о том, что это случилось не со мной.

Тея брела по коридрру в свою комнату. Ей вдруг все стало безразлично. Ее окружала разбитая скорлупа прежней жизни: статьи, которые она собиралась написать, лошади, на которых она так любила кататься, новая, еще не опробованная пишущая машинка. Какой теперь во всем этом смысл? У двери своей комнаты она остановилась. Сейчас ей не хотелось оставаться одной, она нуждалась в тепле и сочувствии. Тея постучала в дверь Мориса.

– Кто там? – Морис всегда был настороже.

– Это я, Тея.

– Да, входи.

Когда она вошла, Морис уже стоял посередине комнаты, он сделал шаг ей навстречу, но, поколебавшись, отступил и в результате остался на том же месте.

– Я тебе не помешала? – Тея взглянула на книги, разложенные на столе.

Морис махнул рукой.

– Ничего, я все равно не мог заставить себя заниматься.

Он подошел к столу и аккуратно сложил книги стопкой. Морис усвоил с ранних лет, что опрятность и порядок могут служить неплохой защитой от внешнего мира. Если все вещи убраны в шкафы и ящики, в них не сунет нос кто-нибудь любопытный. Хотя раньше, когда в доме царил террор Далси, убрав что-либо так, чтобы она не могла найти, можно было все только испортить. В те дни в его комнате царил полнейший беспорядок. Морис сочувственно посмотрел на Тею:

– Жаль, что утром так все получилось.

– Глупенький, почему ты извиняешься? Ты ведь не сделал ничего плохого.

– Я не совсем точно выразился. Мне было жаль тебя. Что сказал Ральф?

Тея обхватила себя руками, словно замерзла, и подошла к окну.

– Он отправляет нас в Вену. На неопределенное время. Это, видишь ли, пойдет нам на пользу. Мы научимся вращаться в обществе и вести себя как леди.

Его поразила горечь, прозвучавшая в ее голосе.

– Мне казалось, для Ральфа это не имеет никакого значения.

– Верно. Но он решил, что нам это необходимо. Для Далси это станет необходимым уроком этикета.

– А для тебя?

– Я еду присматривать за ней.

– Боже мой, это невероятно. Ведь она виновата, и ей же, как я понимаю, предоставляют каникулы, а на тебя возлагают родительские обязанности.

– Дело не только в этом.

Тея смотрела на голые вязы, стоявшие вдоль дороги: сейчас они были похожи на скелеты. Опять пошел дождь. Джордж Роулз разравнивал следы автомобильных шин на гравиевой дороге.

– А в чем? – Морис подошел и встал рядом с ней.

Тея нащупала его руку и сжала ее.

– Хороший урок не мешает преподать и мне. Есть вещи, которым я должна научиться. Он прав.

– Да. – Морису было совершенно очевидно, что она не станет рассказывать подробно, что это за урок.

Тея села у окна и потянула его за руку к себе. Она по-прежнему смотрела в окно. Ее, наверное, одолевали мысли. Не желая беспокоить ее, Морис тоже стал смотреть в окно. Он видел отсюда, как приезжали и уезжали Теннанты, слышал их взволнованные голоса, когда они встречались или расставались, смотрел со страхом и завистью, как они быстро и целеустремленно отправляются по своим делам. Отсюда он видел автомобили, которые, как драконы, с ревом проносились по дороге, и всадников, возвращающихся домой. Отсюда он видел Тею в тот день, когда она возвращалась, очень бледная, с охоты, а рядом ехал Джек Кингсли. Сейчас она выглядела так же, как тогда, тем морозным январским утром: бледной, растерянной, потрясенной.

– Поступок Далси просто отвратителен, – вдруг яростно произнес он. – Ей не может быть прощения.

Тея пожала плечами.

– Простить можно все, что угодно.

– Нет, я не согласен. – Морис вдруг решил сказать все, что думает. Все эти годы, на протяжении которых Далси причиняла ему столько неприятностей, он мечтал, чтобы ее наказали, но никогда не жаловался, не желая прослыть ябедой. Но теперь, когда Далси обидела Тею, он скажет все, что думает о ней, назовет вещи своими именами. – Она вела себя с Джеком как дешевая проститутка.

– Морис! – Тея улыбнулась нежно и удивленно.

– Да. И сцена, которую она устроила за завтраком, расстроив всех, нужна была лишь затем, чтобы шокировать нас. И это еще раз доказывает, что я прав. Что бы она ни делала, это все показное. Решительно все.

– Я знаю, знаю. – Тея сжала его руку. – Я знаю, она невыносима. Но она не стала бы такой, будь у нее больше радости. На самом деле единственное, что ей надо, – это радость, веселье, флирт и все тому подобное. Но поскольку она лишена всего этого, она и ведет себя безобразно.

– Ты великодушна к ней.

– Вовсе нет. Вчера ночью я была готова ее убить, а теперь просто устала. Такое ощущение, словно меня побили. Я хочу отдохнуть. Знаешь, – задумчиво продолжала она, словно разговаривая сама с собой, – в те времена, когда мама была совсем молодой, на домашних вечерах этим все занимались. Я имею в виду не жен и мужей, а молодых людей, которые собирались, специально чтобы пофлиртовать. На каждой двери вешали табличку с именем гостя, а когда все ложились спать, таблички меняли местами. На самом деле неплохо придумано.

– Конечно, Венеция…

– Ох, нет, мама – никогда. – Тея покачала головой. – Понимаешь, она любила отца.

Морис понимал. Тея восхищалась огромной любовью родителей, и преступление Далси состояло также и в том, что она разрушила ее представление о любви.

– Даже у короля Эдуарда была мисс Кеппел, – сказала Тея.

– Да.

– Я ее однажды видела. Я тебе не говорила? Она симпатичная, но не такая красивая, как королева Александра. Королева очень хорошая женщина: спокойная и сильная. У нее достаточно сил, чтобы нести свое бремя в чужой стране и оставаться с мужем, который не смог устоять перед симпатичной женщиной. Она не потеряла достоинства, и на самом деле король ее всегда любил. – Тея доверительно взглянула на Мориса.

Он был тронут. Казалось, что она исповедуется перед ним, проверяет правильность своих убеждений.

– Что меня больше всего расстроило в поступке Далси, – продолжала она, озабоченно глядя ему в глаза, ища в них полного понимания, – так это то, что она сделала это исключительно для себя. Не ради любви, не ради дружбы и даже не ради… – она подыскивала подходящие слова, – не ради обычного человеческого тепла. Она ничего не дала взамен. Ей было все равно.

Морис кивнул. Он мог это представить.

– На самом деле, – тихо сказала Тея, – я их видела. И это была не любовь, а прелюбодеяние, от чего предостерегает Библия.

– Жаль, что ты их видела, – нежно ответил Морис. – Не случись этого, ты бы, наверное, так и не узнала.

– Какое это имеет значение? – Ее голос сорвался. – Это произошло, теперь все пойдет наперекосяк. – Тея закрыла лицо руками. Ее подбородок задрожал. Она была расстроена.

– Так что насчет Вены? – изменил Морис тему разговора. – Когда вы уезжаете?

Тея покачала головой, не отрывая рук от лица, боясь расплакаться.

– Я много думал, – продолжал Морис, хотя на самом деле эта мысль пришла ему в голову только что, ослепив, как вспышка, – не захочется ли тебе съездить в Кембридж на несколько дней. Маленькие каникулы, подальше от всего этого. Перед отъездом в Вену… – Он запнулся и замолчал. Прежде чем продолжить, ему хотелось посмотреть на реакцию Теи.

– Правда? А ты уверен, что это не помешает твоим занятиям?

Сквозь тучи пробилось солнышко. Она хотела поехать. Морис, довольный своим успехом, решил действовать напрямую.

– Я уезжаю завтра или послезавтра. Здесь мне оставаться незачем. – Он помолчал, не желая показаться занудой и стремясь быть откровенным. – Чем раньше я уеду, тем лучше. Я подыщу место, где ты сможешь остановиться, скажем, в начале февраля. Мы будем делать, что захотим. Я покажу тебе окрестности, свожу в колледж, познакомлю с друзьями. Ральф вряд ли отправит вас раньше февраля. По крайней мере, я так думаю. Надеюсь, и погода будет хорошей. Еще есть время до твоего отъезда.

Тея обняла его и поцеловала. Он почувствовал слезы на ее щеке.

– Морис, дорогой. Мне так хочется поехать к тебе. Что бы я без тебя делала?

* * *

Джек поставил машину в гараж, не относя в дом чемодан, глубже засунул руки в карманы пальто и пошел вниз по холму, к вытянутому озеру, именем которого и называлось это место.

Было восемь часов. Ранний утренний туман почти рассеялся, но кое-где он все еще висел громадными изогнутыми перьями. На левом берегу темнела роща: остроконечные кроны были усеяны черными точками грачиных гнезд. На другом берегу озера, за туманом, стал виден другой холм, который отсюда казался гораздо внушительнее, чем был на самом деле. С самого детства он казался Джеку не просто грязным холмом, а загадочным, непостижимым местом. Хотя он и располагался на земле Кингсли, играть ему там не позволялось. Оттуда он не услышал бы, как его зовут домой, и там, в долине, было болото, в котором, по мнению Дафны, он мог бы найти ужасный конец. Но как только он впервые приехал домой на каникулы из Винчестера, забыл обо всех детских запретах и отправился на холм обследовать видневшиеся на вершине руины. Постройка была прихотью далекого предка Кингсли. Это была высокая башня, но почва под ней оказалась нетвердой, и она предательски наклонилась. Крыша разрушилась, так что теперь строение напоминало обломанный зуб. Но как только Джек обнаружил башню, она стала его любимым местом, именно тем, о чем он давно мечтал. Здесь он просиживал часами, просто наслаждаясь независимостью. Ему нравилось даже то, что башня могла в любой момент рухнуть, не оставив от него и мокрого места. У него не было ни братьев, ни сестер, которых он мог бы сюда привести. Единственным человеком, кого ему хотелось взять сюда с собой, была Тея, но он не знал, как пригласить ее. «Пошли посмотришь, где я прячусь»? Слишком по-детски. К тому же это значило для него гораздо больше. Но она всегда приезжала с семьей, и Далси наверняка стала бы докучать просьбами, чтобы ее взяли тоже. В конце концов место так и осталось его тайной.

У озера он пошел по берегу между деревьев. Неподвижный воздух наполнялся птичьим гомоном. В низине было сыро, и он поднял широкий воротник. Джек быстро шел сквозь молчаливую гвардию деревьев, ковер прошлогодней листвы заглушал его шаги. Тропинку перед ним перебежала белка и бросилась вверх по дереву. Ее заостренная мордочка высунулась из-за ствола, зверек уставился на него. Джек вышел из леса и стал подниматься по холму к руинам. Почва здесь была истощенной, и скот сюда не выгоняли. Неряшливый склон был изрыт заячьими норками и кротовьими ходами.

Башня на вершине холма стояла как пьяная, не теряя равновесия только благодаря наваленным под стену камням. Джек с усилием поднялся на вершину и обошел башню. Когда-то давно здесь была красивая арка, ведущая внутрь, но теперь здесь зиял пролом с лохмотьями сорной травы, пробивавшейся между камней. Пригнув голову, Джек вошел. В башне стоял ужасный запах, настолько сильный, что у него перехватило дыхание, и он прижал ладонь ко рту, чтобы остановить подступившую тошноту. Сначала в темноте не было ничего видно, но потом он смог разглядеть ровный земляной пол, потрескавшийся под корнями нескольких огромных чертополохов, стены, поросшие мхом, в дальнем углу – деревянный ящик, который он сюда притащил еще мальчишкой. В нем были свечи, спички, немного конфет, веревка, мотки проволоки, несколько номеров «Газеты для мальчишек», а также старая чайная коробка, где хранились самые большие его ценности: перочинный нож, кусочки мрамора и все тому подобное. Большинство этих вещей давным давно сломались и заплесневели, но у него не поднималась рука их выбросить. Сюда никто не ходил, они никому не мешали. Даже только потому, что они служили ему так долго, ему было жалко с ними расставаться. Пусть уж они, эти реликвии детства, лежат здесь, пока не рухнет башня.

Он прислонился к каменной стене, сполз на пол и сел, обхватив руками колени и глядя на разрушенную дверь. Плоское оранжевое солнце, похожее на монету, поднялось над вершиной холма. У Джека было ощущение, что он наконец в безопасности. Он подумал, что сейчас Венеция, наверное, уже прочла его письмо и либо поверила, либо сразу же поняла, что все это ложь. Далси и Тея, очевидно, уже встретились и сказали друг другу… Что? Он не мог забыть лицо Теи перед тем, как она попятилась к двери. Она была несчастна. Он до сих пор не мог поверить в то, что сделал. Видит Бог, он не хотел этого.

Джек горестно покачал головой. Неприятный запах снова напомнил о себе, ему стало любопытно. Он взглянул на темневший в полумраке деревянный ящик. Восходящее солнце осветило еще один лежавший рядом продолговатый предмет. Он поднялся, подошел и потрогал его носком ботинка.

Это был труп. Так как тело сильно разложилось, судить о возрасте человека было невозможно, но грязная внешность выдавала в нем бродягу. Когда Джек пнул тело, оно чуть отодвинулось, как мешок с песком, но поза не изменилась. От рваного покрывала отвалился кусок, открывая лицо или, вернее, то, что от него осталось, оно, искаженное дикой улыбкой, оказалось повернутым к Джеку. На щеках и в глазницах засуетились мухи, волосы валялись клочьями на земле, словно овечья шерсть.

Некоторое время Джек смотрел на него, потом перевел взгляд на ящик. Чайная коробка была открыта, ее содержимое разбросано по полу. Один маленький предмет показался ему незнакомым. Джек поднял его, чтобы лучше рассмотреть. Это был овальный медальон, очевидно принадлежавший страннику, слишком исцарапанный и заляпанный грязью, рассмотреть его было невозможно. Джек опустил находку в карман. В углу возле тела на земле стояла последняя свеча, почти догоревшая.

Джек снова подошел к покойнику и осторожно прикрыл его лицо шляпой. Потом он вышел из башни и, спотыкаясь, побежал с холма. Это место уже ему не принадлежало.