Читать книгу Дорога в легенду - Группа авторов - Страница 3

Утром распадки очистились от тумана. Поукоротились тени. Снова стало знойно. Запах распаренной ромашки и пикульника сменился запахом пыли.

Дорога жесткая, серая, по ней разбежались глубокие морщины. Синь далей режет глаза. Захлебнулись, утонули в этой синеве жаворонки, и сверху сотней, тысячей струй льется бесконечное журчание.

Что такое?

Что за каменная рать наступает с высокой ржавой гряды?

Нет, не наступает. Камни выстроились и застыли в недвижности. Одни в форме огромных плит трехметровой высоты, поставленных на ребро, другие торчат столбами, третьи напоминают человеческие фигуры.

Это все те же камни-надгробники.

Ветер веков, а может, и тысячелетий облизал их и изноздреватил. Из бурых ноздрей выглядывают бронзовые жуки и, пятясь, воинственно поводят длинными черными усами.

Свернул я с проселка и пошел по тропе, взбирающейся на подковообразный пригорок.

«Погляжу с пригорка кругом, – подумал, – и вернусь, и снова пошагаю по дороге».

Но тропа за перевалом сбежала в ложок, весь усыпанный цветами, и еще заманчивее завиляла на другой пригорок, прячась там в густых таволжниках и молодых лиственницах.

«Поднимусь-ка я еще на ту гору», – решил я.

А дальше подумал: «Каждая тропа куда-нибудь да ведет, а так как я иду безо всякой цели, безо всякого маршрута, то какая для меня разница, куда идти, по тропе ли, по дороге ли?» И, не найдя на этот вопрос ответа, я махнул рукой и бодро зашагал по тропе дальше. Тем более что нынче не то, что было семь лет назад, я тут, собирая материал о партизанах, слышал от охотника из поселка Подвинцевский Кузьмы Семеновича Тырмычакова, что табунами медведи ходят и устраивают жуткие драки из-за самки, задирает один самец другого. Охотников призывали отстреливать медведей так же, как и волков. Нынче же, наоборот, ввиду резкого сокращения медведей за каждого убитого медведя – штраф.

Лес загустел. Справа и слева громоздились одна над другой замшелые валежины, вверху гудела хвоя, было сумрачно, пахло прелью.

Тропа вывела на разрушенный берег Абакана, усыпанный серыми обглоданными камнями. Вода оказывается не матовой, как издали гляделась, а темно-зеленой. Вся в ряби, в буграх, в воронках, будто ее кто-то невидимый помешивает. И снизу, и сверху помешивает.

Абакан на карте похож на коряжистое, ветвистое дерево, каждая веточка – река. А веточек более двухсот, это только тех, что покрупнее.

Веточки пересекают границу Хакасии и уходят в Туву, на Алтай, в Кемеровскую область.

По легенде, Абакан в древности звался Алаирт. На берегу его жил могучий, как гора Тырдан, хан Аба-Каил, что переводится как «медведь-хан», «медведь-кровь».

Аба-Каил на коне своем богатырском перескакивал через вершину горы, конь оступился, задние копыта соскользнули с камня. И конь и всадник упали в реку. Река с тех пор зовется Аба-Каил, сокращенно «Абакан».

Мной владеет чувство беспокойства, что бывает, когда встречаешься с непонятной силой. А силища тут есть. Соорудите корыто длиной в пятьсот километров, налейте в него воду, а потом возьмите да и вздерните мгновенно один конец того корыта на высоту в три километра. Какой станет напор! Так вот, такая сила и в Абакане.

Степные реки! Ни загадок, ни коварства в них никакого. Душа как на ладони. День проведешь на степной реке, а уже сдружишься с ней, породнишься. И поработает-то она на тебя, если надо, и понянчит тебя на своих мягких волнах.

А тут? Узконосые лодчонки ухитряются безнаказанно бороздить спину дикой реки. Безнаказанно? Нет, не всякая лодчонка возвращается к тому месту, откуда отплыла. В темных водах подстерегают невидимые каменные спины чудовищ, в непогоду они отфыркиваются, как касатки, над ними взвихриваются белые буруны.

Лишь в одну работу пока позволил втянуть себя Абакан: переносить на себе лес с верховьев к устью. Эта работа ему в удовольствие. Игра. Как он вздыбливает бревнышки! Как он мечет бревнышки-то от одного берега к другому, то друг через дружку! То свечой пронесет, то закрутит на одном месте волчком. То швырнет на берег, то снова ухватит и понесет торчмя. Заурчит от восторга, как бы сам удивляясь себе!..

В поселке я нашел человека, чтобы плыть с ним на знаменитые Горячие Ключи.

И вот уж гудит мотор лодки. Позади остались и лесосплав, и поселок лесозаготовителей Усть-Матур, единственный населенный пункт на всем многосоткилометровом пути по Верхнему Абакану, если не считать крошечного поселка, называемого Центральным.

С волны на волну, с переката на перекат.

С буруна на бурун.

От скального прижима – к скальному прижиму.

Горячие Ключи – это… Впрочем, на юге Красноярского края и в примыкающем Горном Алтае и Туве нет ни одного взрослого человека, который бы не знал об исцеляющих от разных недугов Горячих Ключах. Эти Горячие Ключи входят в зону действия территориально-производственного комплекса, должны стать его оздоровительной частицей, лечить строителей и будущих эксплуатационников, их семьи.

Но пока отваживается проникнуть на них, на источники, редко кто – на пути страшные пороги и утесы.

Прохор же, мой попутчик, пенсионер из Абазы, бывалый лоцман, уже дважды проникал на Горячие Ключи, лечился от болей в желудке, и теперь для профилактики еще едет, заодно и порыбачить в верховьях: речная рыба на базарах в цене.

Дождь. Он пошел в полдень, и не видно ему конца. Прохор, накрывшись с головой зипуном, неподвижен, как огромная рыжая кочка, мне не видно, как он там, под зипуном, правит движением лодки.

Горы впереди взялись синим туманом, вершины ушли в тучи и растворились там. Перед нами – сплошной сизый горизонт, у подножия темнее, выше – светлее. Будто нет гор, а есть огромная тяжелая туча, и больше ничего.

Рядом проносятся буруны. Они, точно огромные белые рыбины, вскидываются и тут же падают.

По скалам пополз туман.

Нет, это не туман, это облака.

Облака, как дым, густой, соломенный дым. А может, это и дым? Горят скалы?

Впереди все забито белым: и небо белое, и ущелье, по которому прокладывает себе дорогу Абакан. Догадываюсь: это снежный завал.

С тревогой спрашиваю:

– А тут как пробьемся?

– Что к-как? – слышно из-под зипуна.

– А через снег?

Прохор, очень широкий в плечах, стеснительный, в очках, немного заикается, однако заикание придает его речи раздумчивость и степенность.

– Это все об-блака те же, – говорит он, скинув зипун.

Облака на реке, на лесах, на скалах, над нами, будто полог, цепляющийся за наши головы, облака нежно-белые, непроницаемые. Облака ползут между нами, ложатся в лодку. В детстве я слышал, как в соседней деревне кто-то залез на колокольню и пытался схватить кусок облака, полагая, что оно все равно что студень, его можно положить в кувшин, закрыть и сохранять там. Я пробую ухватить облако, но, сколько ни стараюсь, рука все пустая, пробую шляпой – и шляпа пустая. Пока я этим занимаюсь, при подсмеивании Прохора, небо разрезает молния.

Прохор подруливает к берегу.

– Як-корь-к-курица, все т-тело обложило. К-костерок д-да-вай сделаем. От-дохнем перед К-курчепом. П-перекат такой. В по-зат-том годе геологи здесь перекурыкнулись. На б-бочке удержались. А пр-роводник Курчепов был, так и на дно у-ушел.

Изумительно приятно, вкусно и густо пахнет сразу после дождя берег своими травами и цветами. Исцеляюще. Иль уже началось действие тех Горячих Ключей, какие где-то еще далеко за горным перевалом? Скала над нами узкая, как подрубленная, на нее взбегают десятилепестковый стародуб, козлиные обутки, купена с белыми висячими бутонами, мелкий ползучий кустарник с пильчатыми листьями.

К берегу подошла тайга, густая и сурово-задумчивая. Как бы прореживая темноту хвойного леса, светится белизна нечастых берез.

По-над берегом тальник, острая осочка. Бегают и кричат кулички:

– Фю, фю, фю.

Кричат в три свиста, не больше:

– Фю, фю, фю.

У куличков тут дом.

Хочется рассказать Прохору, как мне однажды сделалось жутко. Вышел я на окраину Красноярска ранней зимой, отошел от города километра за полтора-два, севернее от горы Афонтовой. Фантазия у меня играла.

Как же! Давний мой предшественник у горы Афонтовой охотился на мамонта, кости этого зверя еще недавно находили мы в обрывах, омытые дождями, белеющие массивно, подобно бревнам. Последующие поколения охотников встречали там много северных оленей, архаров, зайцев, волков и очень много белых куропаток, выпархивающих с треском по десятку из каждого куста. Северные олени, как выпадал снег, появлялись с той стороны, где нет солнца, переходили по льду реку, а когда воздух начинал пахнуть оттаявшими скалами, стада возвращались и шли в ту сторону, откуда появились. Но вместо них с первыми травами к подножию горы начинали усиленно идти с юга табуны лошадей, ослов, зубров, антилоп-сайга. На рыжих скалах по утрам появлялись силуэты козлов-тэкэ и горных баранов…

Бывал я в перелесках за горой Афонтовой летом, когда буйствовали травы. Мне казалось, что травы и вся эта лесная гуща кишат животными, не могут не кишеть. Сколько зелени сочной, корму разного! Не вижу я зверей и зверушек только из-за густоты трав и древесного подроста. И вот выпал снег на пожухлые прилегшие травы, без листьев лес разрежился. Все стало выглядеть той самой книгой, о которой мы узнали в детстве от школьного учителя: выйди в лес и читай открытую книгу.

Наготовился я читать. Но… не то что строчки, ни одной буквы! Ни одной. Снег, эта палатно-белая простыня, не тронут ни лапкой, ни копытцем, ни коготком. Что же это?! Из тысячелетия в тысячелетие у Афонтовой горы люди селились потому, что несметные тут стада диких животных бродили по лесам и полянам. И вот – мертво. И летом те травы меня перестали волновать. Я глядел на травы уже с озабоченностью, как на дом, давно оставленный хозяевами.

Истина: за исчезновением фауны во флоре следует исчезновение самой флоры.

Мы с тобой, Прохор, готовим среду для идущих за нами. Идущие за нами готовят для тех, которые за ними. И так далее. Цепью. Как верблюдов караван в тувинской степи.

Все главное в нас начинается, когда нам еще далеко вон до того укрепившегося на скале кедра с рябым, наполовину черным, со смоляными натеками, стволом, с коряжистыми, выгнутыми вверх ветками. А когда все главное лепится в нас, тогда мы еще, вон как тот пушистый кедренок под скалой. Пушистый игольчатой пушистостью.

Значит, мы, взрослые, огораживая себя трубами, проводами, бетонными коробками, не имеем права не думать: а как в этакой огороженности взрастет идущий за тобой? Как взрастет новая людская поросль? Так ли, как вот этот кедренок, защищенный от весенних камнепадов и зимних снежных обвалов старым кедром, или вон как тот мелкий караганник, охватываемый из ущелья сквозным ветрогоном, низко, ползуче стелющийся, держащий на себе листья только с одной стороны, от реки?

Да, да, среда, она есть великий рабочий, который лепит нас, людей, из младенцев.

На Сибирь глядели издалека по-разному в разные века. Сперва как на собольи шкурки, затем как на дешевое золото, на лакомое сливочное масло, самое вкусное в мире. Потом как на энергетическое сырье. Потом… как на бесконечный поток алюминия. Да, да, геологи уверяют, что вот-вот будут открыты в Сибири кладовые бокситов и нефелинов, такие кладовые, каких мир не ведал еще. И тогда из Сибири потечет алюминий в размере… трех четвертых из всего, производимого в СССР.

Наши города опережают нас, людей. Я, когда приезжаю в город детства, Новосибирск, хожу по знакомым местам и не узнаю этих мест, они незнакомые. А встречаюсь с приятелями, с которыми не виделся с детства, и они сразу узнают меня, несмотря на то что повзрослел (постарел) на целых три с лишним десятка лет. На сколько же лет повзрослел мой город, если я, вглядываясь, не узнаю его лица! Мне кажется, что город не повзрослел, он просто умчался куда-то вперед.

Человек имел предельную скорость пять – восемь километров в час, теперь, говорит В. Парфенов в книге «Цените минуту пятилетки», при ракете, он «в десять раз быстрее снаряда, выпущенного из ствола пушки».

Прохор рассуждает, и мысли его складываются так. Человеку некогда примерить перед домом травянистую полянку – проще плюхнуть безразмерный асфальтовый блин. Некогда шлепать пешком – в автобус надо поспеть, в самолет. Некогда по снопику убирать хлеб, надо сразу все в поле. Штопать ботинок шилом – что ты! – автомат для того, поточная линия. Все некогда.

А что там, за теми вон горами, убравшимися в тучи, куда бежит человек? Что там? Ну, конечно, ясно – изобилие… Изобилие – блаженство? Чего изобилие? Вещей? За счет кислорода, цветных лужаек и вот тех куличков?

настаивает поэт Василий Федоров.

Возобновляется дождь, он долбит над головой в палатку. Зеленой ледышкой дрожит подорожник. Скрытые в реке камни шумят, затихают, опять шумят.

И кулички вдоль берега, одетого в белые кружевные бурунчики, все приплясывают да посвистывают весело, беззаботно, должно, еще не ведая тут, в глухомани, о нашей ставке на вещи.