Читать книгу Дорога в легенду - Группа авторов - Страница 7

Но сперва о случае в гостинице «Юность». Прилетел я по командировке журнала «Молодая гвардия» в Москву поздно вечером, позвонил писателю Анатолию Жукову, его не оказалось дома, еще в несколько мест позвонил, идти было некуда, и я сидел в гостинице, от нечего делать рассматривал на столе кусочек пупырчатого черного вещества, привезенного с собой. Моим соседом в номере был парень из Таджикистана, бригадир хлопководов. К нему пришли гости из других номеров, тоже таджики. Лица их настороженно вытянулись, когда они увидели на столе кусочек, похожий на ссохшийся деготь.

– Это… что? – спросили они.

– Да так, – сказал я.

– Это же!.. – нагнувшись над столом, заволновался один из них, назвав вещество по-своему.

– Ну, то самое, – согласился я. – По-сибирски только иначе зовется.

– Где достал?

– Вон… в рюкзаке, – сказал я.

– Мы серьезно.

– В Саянах у нас… в Сибири.

– Разве в Сибири есть?

– Вот видите, есть.

Тут заволновались все. И начали рассказывать, как у них в Горно-Бадахшане это вещество ищут, как оно ценится, и стали просить, чтобы я продал им. Один в азарте выволок из шкафа тугой мешок:

– Сушеный виноград – бери! Весь мешок бери! Лучше нашего винограда нет. Давай кусочек. Вот с ноготь отколи кусочек…

От мешка я отказался, хотя сушеный виноград в Сибири у нас очень был бы кстати моим ребятишкам. Отколол я так, за здорово живешь, каждому парню по кусочку вещества. Сильно поудивлявшись, что я вдруг так, за здорово живешь, всем дал, стали искренне, с восточной горячностью уверять, что я их друг и что они теперь всем у себя будут говорить, что в Сибири живет их лучший друг, побежали по такому поводу за коньяком и шашлыками.

Теперь о самом веществе.

Было это в 1968 году. В путешествие мы (я, композитор Масленников, шахтер Ржанский – с женами) отправились поездом, потом ехали в автобусе, а когда не стало никаких дорог, пошли пешком. Это было уже не то второе, не то третье мое путешествие в глубину Восточного Саяна вместе с Масленниковым. На четвертый день (в Восточном Саяне) мы после ночевки у пастуха, живущего одиноко, перешли через трехкилометровый перевал и остановились у озера.

Был вечер. И это самое озеро, лежащее ниже перевала метрах в пятистах, плохо рассматривалось из-за сумерек. Берега прятались где-то в нагромождении скал.

Середина июля, а несло холодным сквозняком. Очевидно, близко от нас находились ледники.

Костерок был тощенький. За ночь мы намерзлись. Когда рассветало, я вгляделся в подзорную трубу. По далекой узенькой терраске двигались козероги – желтые пятна на черно-сером фоне. Животные эти редкие, видеть их удается не всякому туристу. Зона их обитания – верхние гольцы. В их осанке – гордость и презрение ко всем нам, обитателям уютных низин.

За водопадом начинались кедровые леса с зарослями голубичника, где перепархивали рябчики и глухари.

Мы опустились еще на километр от водопада, ниже по долине. Устроились лагерем. Поляну выбрали с лопушистыми ревенями.

Перед вечером, когда всякое течение воздуха в долине пропало, наступила особая прозрачность в пространстве, опять началось движение козерогов, они теперь видны были простым глазом. Стадо козерогов значительно больше, чем накануне, – голов тридцать.

Животные исчезли в той же расселине, с резко обрывающимися бортами. Несомненно, там есть луг, сладкие травы.

У подножья гольцов осыпался черный курумник. Мертво! Если что и нарушало тут мертвый покой гор, так это осыпающийся курумник, эти камешки. Никакого, конечно, луга тут не оказалось. Животные тыкались мордами в темную, должно, из графита, скалу. Попробовали мы к ним подобраться. Слишком крутой склон, и ни одного выступа, за что уцепиться.

На следующее утро козероги пришли снова, только теперь откуда-то с юго-запада. Их преследовала росомаха. После того как мы выстрелами отпугнули росомаху – стрелять из-за большого расстояния пришлось несколько раз, – мы думали, что козероги больше не появятся. Ничего подобного. Они все приходили, и так же шныряла-лазила вокруг них росомаха. Это были, конечно, разные табуны. Может, и преследующая их росомаха не одна и та же. Не появлялись они только перед дождем.

Шахтер Владислав Ржанский, этот светловолосый добрый богатырь, несколько дней вырубал топором ступени в скале. Мы полезли, захватив веревки.

Звери языками своими навели на камнях глянец. Из трещин выжималось что-то желтое вроде горчичного порошка. А выше, под нависающей плитой, – сосули цвета хны.

По веревкам шахтер подтянулся к сосулям. Странно, в его ладонях эти самые сосули вдруг превращались в серые, затем в желтоватые комочки и вовсе становились какого-то неопределенного цвета.

На другой день было очень солнечное утро, долина, деревья и весь воздух осветились оранжево. Молочно-сахарный туман истлел в ущельях. Налетели кедровки и базарно-празднично галдели на деревьях. Козероги шли табун за табуном. Мы, чтобы не волновать их, сняли, свернули палатки, отошли на реку Эхэ-Гер.

Вернувшись в город, я скоро забыл о приключениях похода, о черной скале, о козерогах. И вспомнил, когда Масленников при встрече на улице похвалился:

– Понимаешь, собака с переломом ноги прискакала: я ей несколько раз подмешивал в пищу по кусочку – заросло, как… на собаке. Потом еще у меня, ты знаешь, зуб ломило. Я в дупло положил крошку этой штуки – прошло. И еще у соседа барахлило в груди что-то, я ему этого порошочка отсыпал, тоже помогло.

– Какого порошочка? Чего отсыпал-то?

– Да того самого вещества, которое на скале набрали. На черной скале-то, где козероги, – пояснил Масленников.

Конечно, от Лени Масленникова и не таких легенд можно ожидать! Из него бы отличная бабка-знахарка вышла. Он вечно носится с какой-нибудь лечебной идеей; одно время убеждал каждого, что если из одуванчиков и пастушьей сумки салат горстями жрать, то вроде бы и никогда не умрешь.

Однако меня вдруг осенило: да ведь в тех зеленоватых, быстро сохнущих сосулях и в самом деле должно быть что-то из ряда вон выходящее! Не так же, не с бухты-барахты идут туда редкие гордые животные, подстерегаемые на тропах хищниками.

Далекая, затерянная в Саянах долина, черная графитовая скала над расселиной, движение козерогов по утрам и вечерам, глубокие тропы, выбитые ими в камнях за века… Что, козерогов свои недуги ведут к этой черной скале?

В Красноярске живет фармацевт Александр Андреевич Махов, низкорослый, тихий мужичок с круглым румяным личиком и причесанными редкими волосенками.

Показал я Александру Андреевичу загадочное то вещество, а он мне свои аптекарские флакончики выставил на стол.

В одном флакончике порошок бледно-розовый, в другом ярко-лимонный, в третьем – белоснежный, как асбест, в четвертом – черный, в следующем – красный…

– Теперь сравните это с тем веществом, что вы принесли с черной, как говорите, скалы.

– Никакого сравнения, – ответил я. – Мое вещество зеленоватое. И кристаллизация не та.

– Верно, не та. И тем не менее все это: и то, что во флакончиках, и то, что у вас, – все это есть барчин. Самый настоящий. То есть в переводе с тувинского – каменное масло, или горное. Да, да, «барчин» так и переводится. – Александр Андреевич светился тихим удовольствием, тянул слова, как бы ощущал приятный вкус каждого слова. – Аборигены Алтайско-Саянской горной системы – шорцы, тувинцы, тофалары, сойоты, камасинцы, буряты, – перечислял фармацевт, – с незапамятных времен пользуются барчином, когда болеют. Например, когда кислотность понижается в желудке, при язвах, гастритах или когда понос, грыжа у детей. Отыскивают аборигены это каменное масло непременно по следам разных зверей.

– Ну а звери тоже лечатся?

– Конечно. Иначе незачем им лезть на те высокие скалы. Приходилось мне, приходилось видеть, как же. Без помощи животных невозможно найти. Природа упрятывает крепко этот бальзам. Многие путают барчин с мумие (по-сибирски – бракшун). Спектральный анализ образцов барчина, проведенный в научных лабораториях, показал, что в них смесь алюминия и железных квасцов…

– А яду никакого? – бухнул я.

Александр Андреевич вытянул губы, попробовал придать лицу скорбное выражение, это у него не получилось, закивал с той же монотонностью.

– Во многих образцах барчина, конечно, присутствуют, не могут не присутствовать большие дозы солей свинца, мышьяка и также бериллия. Такой барчин животные лизать не станут… Как распознать? А вот распознать на глаз нельзя. А потому совершенно, скажу я вам, совершенно недопустимо самолечение.

– Ну а несамолечение?

– Несамолечение… Об этом пока говорить не будем. Не-е знаю. Не-е зна-аю. – Александр Андреевич поднял щитком перед грудью узкие розоватые с фиолетовыми стрелками ладони. – Вопросы такие не в моей компетенции. Скажу лишь, что в древности тех, кто пробовал лечить людей порошком драгоценных камней, называли шарлатанами. Ушло более тысячи лет на реабилитацию их – только сегодня установлено, да, да, что в некоторых драгоценных камнях действительно содержатся микроэлементы, нужные для здоровья всем нам.

Кучи писем приходят к Махову. Просят люди крошечку барчина (каменного масла). Другие, наоборот, спрашивают, в какую аптеку можно сдать имеющийся у них этот горный бальзам.

«В 1963 году я работал в Саянах радистом. Мы там нашли каменное масло – около трех килограммов. Кусочки от него легко растворяются в воде, чуть кисловатые, вяжущие во рту, без всякого запаха. В ту часть Саян трудно добраться, и те, кто знает об этом месторождении, приходят за маслом лишь тогда, когда лечатся водами на диком курорте, в верховьях речки Шумак. Говорят буряты, этот курорт „101 ключ от 101 болезни“. Вода курорта хорошо помогает в сочетании с приемом каменного масла. Мы применяли каменное масло при ранениях и при расстройствах желудка. Действует чудесно.

Фомин М. И. Иркутск».

«Как-то в 1964 году в южной части Алтайско-Саянской горной цепи, в древних породах верхнего протерозоя, огнесованных порфиритах, в зоне разлома, по трещинам мне удалось обнаружить бесформенные наплывы лимонно-желтых и белых скоплений призматических кристаллов. Я набрал ящик образцов и привез в экспедицию. Никто ими не заинтересовался. Глазомерно мы их окрестили квасцами. Вкус горько-вяжущий, хорошо растворяются в воде. Температура плавления низкая – 40–70 градусов. Я давно пользуюсь этими минералами как кровоостанавливающим средством, а также применяю при боли в животе. Хочу вам прислать образцы, может, кто у вас там возьмется да изучит подробно на пользу людям.

Никифоров Ю. В. Горно-Алтайская авт. обл.,

поселок Майма».

И вот поздней осенью 1972 года я сидел дома у Юрия Владимировича Никифорова, автора этого письма, известного на Алтае геолога, действительного члена Географического общества, человека тугих мускулов и светлой души. Хозяин насыпал на газеты ворох известково-белой пенообразной массы и рассказывал, как он это все обнаружил за перевалом Чекет-Амана в бассейне реки Чуи.

Шел, говорит, под вечер, приглядывался, искал признаки ртути, поднял вверх голову, а там под навесом скалы, в нишах, вдруг что-то розовым заиграло. Прошел, с другой стороны поглядел. Нет, не розовое. Это луч солнца розовым делал весь белый срез. Принял издали за известь. Поднялся выше. Нет, совсем не известь…

– Вот ведь какая кислая штука, а? – Юрий Владимирович, широкогрудый, сидя за столом, то и дело прикладывал белую пупырчатую массу к языку. – Ну, прямо чистые квасцы. А оно вот не квасцы. Сочетание самых разнообразных солей. В самый раз тем, у кого пониженная кислотность.

А потом принес из сеней крупные черные куски величиной с варежку. Они были похожи на куски засохшей грязи. Но запах от них исходил вроде запаха благородной полыни и можжевельника.

– Это наше сибирское мумие-бракшун. Несколько лет назад кое-кто утверждал, что его у нас в Сибири нет. А оно вот. Верно, до нашей экспедиции его находил охотник Котегов, старый следопыт, но находил в очень небольших количествах. Нам же повезло – мы обнаружили сравнительно крупные скопления.

Я смотрел на куски «грязи». Неужели это та самая масса, о которой слава идет из седой глубины тысячелетий, попеременно то затухая, то разгораясь? Неужели подобному комочку поэты посвящали свои стихи, а путешественники не рисковали трогаться в путь, не имея в кармане хоть крошку такого вещества? Неужели про эту самую массу, как передают легенды, Аристотель говорил, что если смазать ею края только что разрезанной теплой печени убитого барана, то печень срастется?

Юрий Владимирович угадал мои сомнения.

– Да, да, это та самая масса, – сказал он. – Я сам участвовал в экспедиции также и в горную часть Узбекистана. Только я не стану рассказывать полуфантастических-полуреальных историй. Пусть врачи рассказывают.

Подошел Геннадий Михайлович Свиридонов, давний друг Юрия Владимировича, кандидат биологических наук, еще молодой человек, известный специалист по травам, почему-то иронически поулыбался, послушав наши разговоры, покрутил в пальцах кусочек бракшуна, понюхал: да, да, дескать, задачки тут для химиков и медиков.

Врачи. Что же они говорят? От геолога Никифорова я отправился в Красноярский государственный медицинский институт. Находился он на углу Декабристов и Карла Маркса в желтом старом здании, которое теряется в окружении девятиэтажных, густо нарастающих жилых коробок. Принял меня кандидат наук, доцент кафедры общей хирургии Александр Генрихович Швецкий. Про него говорят, что наступательная способность у него не меньшая, чем у наездника, преодолевающего на ипподроме барьеры, – качество, без которого, я думаю, в науке делать нечего.

– Защитные реакции организма во многом определяют активность фагоцитоза, – сказал Александр Генрихович и посмотрел на меня остро и требовательно, желая этим привести к дисциплине мое разбросанное внимание. – Тысячи белых кровяных телец встают на защиту при попадании в организм микробов или других вредоносных агентов… В пробирку с кровью вносят культуру микробов, белые кровяные тельца тотчас же начинают захватывать и переваривать их. Подсчитав под микроскопом количество лейкоцитов и захваченных ими микробов, можно точно судить об интенсивности фагоцитоза. Да, а при чем здесь, спросите, ваш бракшун, то есть мумие? А вот… Оказалось, что если в пробирку добавить раствор этого бракшуна, то активность фагоцитоза увеличится в два-три раза. Еще более усиливается активность фагоцитоза, если подопытному кролику даем бракшун на протяжении нескольких дней. Кроме того, прошу заметить: однопроцентный раствор этого вещества действует бактериостатически, то есть тормозит рост и развитие микробов. Тормозит! Далее: бракшун значительно ускоряет заживление раны желудка, оно благотворно влияет и на регенерацию печени. Даже трудно так вот сразу перечислить все изученные нами в эксперименте и известные по литературе аспекты действия данного вещества. Проблема клинического использования саянского бракшуна, безусловно, интересна, но в ней есть, к сожалению, слабое место: химический состав его чрезвычайно сложен, а изучение его, как нам кажется, проводится недостаточно. Наиболее простым оказалось исследование входящих в него микроэлементов, их около тридцати, но опять же действие многих из них на организм еще полностью не раскрыто. Возможно, эффект как раз и связан с присутствием большого числа микроэлементов. Но возможно и другое: действуют, возможно, не сами микроэлементы, а сложные органические соединения. Вот их-то, органических соединений, изучение чрезвычайно трудное, идет в науке пока очень медленно, а отсюда – мы не можем пока вооружить наших врачей новым хорошим средством…

Вскоре после беседы со Швецким мне удалось поговорить с главным геологом геологического управления в Новокузнецке Павлом Ефимовичем Мертвецовым, человеком многосторонне образованным, из ряда тех, для кого газеты изобрели рубрику «Встреча с интересными людьми».

Был я в Новокузнецке поздней осенью. Снег мокрый на улицах дворники сметали. В управление пришел я после рабочего дня. Здание, свободное от служащих, гулко усиливало мои шаги в коридоре, и главный геолог, сидевший почему-то не в своем кабинете, а в полуосвещенной комнатке напротив, отворил фанерную дверь мне навстречу.

Павел Ефимович оживленно, с юмором рассказал, как он, вместе с ним другие работники управления поддались уговорам Юрия Владимировича Никифорова и отправились в горы юго-восточнее от Чуйского тракта на поиски каменного масла и мумие. Вылазка была трудной, с приключениями, но, надо сказать, весьма результативной. Нашли оба вида вещества в больших количествах, а главное, выявили условия, при каких получается данное сырье. Скалы должны непременно обтекаться со всех сторон ветровыми потоками и быть подверженными резким температурным переменам.

– Насколько это вещество ценное, судить не нам, не геологам, а медикам и биохимикам, – сказал главный геолог с большой долей озабоченности. – Но если это вещество действительно представляет интерес и для науки, и для практики, то его надо брать немедленно. Нами выявлено, что те места, в каких залегают каменное масло и мумие, находятся под опасностью крупных оползней. Тогда ценное вещество будет похоронено, ну, если не навсегда, то… в обломках камней его будет сложно отыскать. Сырье это – часть всего того, что наготовила нам сибирская природа, и, думаю, те, кто озабочен сейчас территориально-производственными комплексами, должны взять под свое внимание и эту кажущуюся на первый взгляд не столь значительной проблему.

Кто наперед знает, какие проблемы значительные, какие незначительные? Выращивание грибов для получения пенициллина, например, в свое время считалось делом легкомысленным. А тут-то сама природа нам наготовила.

С главным геологом нельзя было не согласиться: действительно, кто знает наперед? Из Новокузнецка я вылетел самолетом в тот же вечер. Домой пришел, а дома меня ждал приятный сюрприз: таджики, с которыми я познакомился в Москве в гостинице «Юность», прислали мне мешок урюку и приложением к тому мешку изданную в 1974 году в Душанбе книгу К. Т. Таджиева, Т. М. Тухтаева, Р. Б. Бекиева, С. И. Паук «Мумие и стимуляция регенеративных процессов» под редакцией доктора медицинских наук, профессора В. Д. Рогозкина. В книге есть интереснейшие места.