Читать книгу Пламя ада - Группа авторов - Страница 17

Счастье, которое я испытывал в 1861–1862 годах, оказалось обманчивым. То время запечатлено на череде фотографий, на которых я беззаботно улыбаюсь, сидя в кафе или танцуя на фестивале хабанеры на площади Пласа-де-Армас. Сейчас мне очевидно присутствие демона, неустанно меня сопровождавшего, – на заднем плане каждого фотопортрета, на всех пирушках.

Мой друг – как ни больно мне его так называть – и бывший товарищ по детским проделкам в Мадриде не сразу стал моим постоянным спутником. Прошли недели с той странной ночи в портовой таверне, когда он рассказал мне о Меченом и о том, как тот замучил зубодера до смерти.

В следующий раз мы встретились на званом ужине у одного богатого плантатора. Мой друг вежливо поздоровался, но весь вечер держался на расстоянии. Я помнил условия нашего общения: общее прошлое, несчастное и преступное, должно оставаться в тайне, поэтому на людях нам не стоит демонстрировать свою дружбу.

Мы встречались без свидетелей: по вечерам в грязных тавернах или на рассвете у меня дома. Разговоры неизменно велись за бутылкой рома. Мы говорили о Кубе и ее обычаях, я делился с ним своими мыслями о будущем, а он постепенно переводил разговор на тему, которая, как я позже понял, стала его навязчивой идеей.

– Что доставило тебе самое большое удовольствие в жизни? Я сейчас не о бокале прекрасного шампанского или вкусной еде, и даже не о наслаждении, которое могут доставить женщины. Я о том моменте, когда эмоции перехлестывают через край, а сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Когда хочется плакать и смеяться одновременно.

Я был от природы сдержанным и испытывал неловкость при обсуждении столь интимных моментов. Не называя конкретных имен или событий, я ответил: единственное, что близко его описанию, – это любовь. Взрыв эмоций, способный вызвать эйфорию, а потом швырнуть в бездну тоски. Любовь меняет реальность, делает ее ярче и прекраснее.

– Ох уж это великое опьянение любовью! – засмеялся он. – Поверь, есть и другие способы достичь таких эмоций… То, что мы можем испытывать, не идет ни в какое сравнение с любовью.

О каких именно способах шла речь, мой друг не говорил. Он молчал, как ребенок, хранящий секрет, который кажется ему великим, и лишь подначивал меня, чтобы я продолжил описывать свои чувства. В такие моменты я будто становился путешественником, рассказывающим о чудесах, которые повидал в дальних странствиях.

«Ты узнаешь, когда будешь готов», – отвечал он, если я начинал настаивать, чтобы он объяснился.

В то время жизнь казалась мне необычайно простой. Мои успехи на острове, поначалу весьма скромные, становились все более заметными: дела, за которые я брался, шли гладко; вопросы, требующие решения со стороны властей, мгновенно улаживались, будто при моем приближении расступились бы даже воды Мертвого моря. Я быстро разбогател, переехал в новый дом, похожий на дворец, и обзавелся большим количеством рабов.

Мне не хотелось этого признавать, но в глубине души я понимал: за всеми моими успехами стоял он.

Это произошло во время антракта в театре «Такон». Как и в другие вечера, разговор вращался вокруг самой обсуждаемой в Гаване темы: обсуждали роль, которую генерал Прим сыграл в событиях в Мексике, и его противостояние с губернатором Кубы генерал-капитаном Серрано.

Прим действовал решительно, и многие считали его героем. Однако некоторые, особенно Серрано, находили его слишком амбициозным.

– Время покажет, что генерал Прим не ошибся. Как он сам сказал: «Монарх, взошедший на престол при поддержке иностранных штыков, не удержится на нем, когда этих подпорок не станет», – пробормотал мой друг, когда антракт закончился и мы пробирались к нашим местам. Он предпочитал не высказываться о сложившейся ситуации публично, хотя иногда делился со мной мыслями по этому поводу.

– Это правда, что ты с ним виделся?

Об этом поговаривали в салонах Гаваны, и мне было любопытно, правдивы ли эти слухи. Но мой друг лишь улыбнулся и сказал:

– На следующей неделе я собираюсь посетить свой первый сахарный завод на Кубе. Буду рад, если ты поедешь со мной. Очень хочу познакомить тебя с «Санта Каталиной де Баракоа». Думаю, ты готов.

В тот вечер я уже не мог думать о спектакле. Из множества тайн, так и не раскрытых за время нашей дружбы, самым интригующим было то, что мой друг никогда не рассказывал, как добился своего положения. Именно поэтому мне так хотелось увидеть его кофейную плантацию на востоке острова, о которой он упоминал лишь вскользь, и сахарный завод, почти не приносивший дохода. Я думал об этом весь вечер в театре и все дни, остававшиеся до нашего отъезда.

Тогда я еще не знал легенды о корабле-призраке, появившемся в бухте Кочинос, и был далек от того, чтобы связать ее с «Санта Каталиной де Баракоа», сахарным заводом моего друга. Тем не менее меня охватило мрачное предчувствие, какое бывает иногда перед болезнью.

Я не знал, что на самом деле уже давно был болен.

Восточной части Кубы можно было достичь только на корабле. Сеть железных дорог острова, несмотря на то что значительно расширилась, не простиралась дальше Матансаса, города на северном побережье Кубы. На пароходе мы добрались до небольшого, но живописного городка Баракоа. Это был старейший из построенных испанцами городов, у подножия величественной горы Эль-Юнке.

Не буду описывать наш путь и сколько дней ушло на то, чтобы добраться до сахарного завода. Не укажу и место, где находятся эти врата в ад, чтобы никто больше не побывал там. Я был бы счастлив, окажись оно вымышленным, как мифическая Атлантида.

Слушая пение птиц самых невероятных расцветок, мы проезжали мимо пейзажей, от которых захватывало дух. Нас окружали джунгли, реки, водопады. Иногда я видел огромных рептилий, напоминавших о богах, которым поклонялись африканцы. А прекрасные цветы, растущие вокруг, будто указывали дорогу к первозданному раю – месту, где властвует природа и которое человек еще не успел испортить.

– Здесь, дорогой друг, нет иных обязанностей, кроме как предаваться удовольствиям, – проговорил мой спутник, когда сквозь густую растительность показались ворота, которые вели на территорию сахарного завода. Я увидел вырезанную на доске надпись: «Санта Каталина де Баракоа».

Я и представить не мог столько роскоши в этом оазисе цивилизации, раскинувшемся посреди джунглей. Пока мы ехали по территории сахарного завода, меня не покидало ощущение, что все это мираж. Впереди возвышался огромный дом с белыми мраморными колоннами. Неподалеку от него были конюшни, где рабы расчесывали гривы и хвосты чистокровным лошадям. На кофейной плантации в нескольких сотнях метров отсюда можно было разглядеть силуэты рабочих. Мы спешились, и он повел меня внутрь дома. Я с восторгом смотрел на мебель из ценных пород дерева. Мой друг рассказал мне, что некоторые предметы были изготовлены итальянскими и французскими мастерами и привезены из Европы. Как и столовые приборы, простыни – и даже картины, висевшие вдоль лестницы, по которой мы поднялись в мою комнату.

– Ты утомлен дорогой. Почему бы тебе не вздремнуть перед ужином? Если что-нибудь понадобится, попроси Эрмелинду.

Я не слышал, как она подошла, но, обернувшись, увидел, что позади меня стоит рабыня. Моим первым порывом было не желание, а восхищение: никогда прежде я не видел женщины такой ошеломляющей красоты. Ее зеленые глаза сияли в темноте коридора, а ритуальные шрамы на лице были похожи на созвездия. Казалось, что на коже Эрмелинды начертана карта звездного неба. Под облегающим платьем легко угадывались округлые формы. Она была черной весталкой, африканской жрицей.

– Она здесь не для того, чтобы ты ей поклонялся, а для того, чтобы прислуживать тебе, – пошутил мой друг, заметив, как я смутился.

Эрмелинда молча взяла у меня багаж и ушла, не дав возможности услышать ее голос.

Я прошел в ванную комнату, где была искусно устроена система подачи горячей воды – она лилась из лейки, установленной над ванной. Невероятно приятные ощущения! Я привел себя в порядок и лег, но уснуть мне не удалось: присутствие Эрмелинды витало в воздухе, и волнение от предстоящей встречи не давало мне закрыть глаза. Лежа в кровати, я вспомнил о взрыве чувств, который описывал своему другу, когда пытался дать определение любви. Однако я уже не был неопытным юношей: годы превратили меня во взрослого мужчину… и мне не хотелось признавать, что я еще способен испытывать столь бурные эмоции.

Лишь за ужином я узнал, что был не единственным гостем. Рядом со своим другом я увидел трех незнакомцев. Они поднялись со своих мест, когда я вошел в гостиную.

– Неужели мы так сильно изменились? – спросил мужчина с фиолетовым пятном на лице.

В моей памяти начали мелькать образы. Нет, это невозможно…

– Меченый?..

– Забудем о прозвищах. Теперь я предпочитаю, чтобы меня называли по имени.

И он представился. Двое других последовали его примеру. Про себя я продолжил звать их Высоким и Битой Губой. Меня охватила невероятная радость, когда я понял, что передо мной друзья детства. Беседа, полная шуток и веселых историй, текла свободно, будто с нашей последней встречи в Мадриде и не прошло столько лет. Каждый рассказал о себе. Так я выяснил, что Битая Губа живет в Америке. Он был в тесных отношениях с Южным правительством, которое боролось за сохранение рабства.

Высокий управлял кофейными плантациями моего друга.

– Не поверишь, – сказал мне Меченый смеясь. – Я теперь полицейский в Мадриде.

Мы весело рассмеялись. Я не задавался вопросом о цели этой встречи или о том, насколько неподходящее место выбрал мой друг, чтобы собрать всех нас за столом. Не вспомнил я и об истории, как Меченый замучил зубодера. Сытный ужин сопровождался большим количеством вина и рома. Нами овладел почти животный восторг от того, что вопреки всему мы выжили, словно вышли живыми из битвы, а другие остались лежать на поле брани. Мой друг улыбался, видя наше оживление. Он сказал, как счастлив, что мы смогли собраться все вместе. Однако это был не единственный подарок, который он для нас приготовил.

Поздно вечером, когда алкоголь уже притупил наши чувства, в зал вошли четыре женщины и трое мужчин: обнаженные, демонстрирующие свои идеальные тела. «Они ваши», – сказал он нам. Раздался смех, и Высокий приказал одной из женщин сесть к нему на колени. Среди них была и Эрмелинда – сияющая, с картой звездного неба на лице. Она села рядом со мной и положила мою руку на одну из своих грудей. Я вздрогнул и сжал пальцы, словно меня ударило током. Мне не хотелось обладать ею таким образом, но вечер совершил поворот, и мне уже было не выбраться. Я видел, как Меченый целовал одну из женщин. Битая Губа стал освобождаться от своей одежды. Высокий стучал по скатерти столовыми приборами, поощряя нас развлекаться. Рабы не оказывали сопротивления; напротив, они сами искали наши рты, нашу наготу.

Помню, тогда я впервые задумался над дилеммой рабства. До этого дня я не видел никаких моральных препятствий тому, чтобы нам прислуживали африканцы или китайцы. У меня самого были слуги: так было принято. Я слышал истории о жестоком обращении с рабами на сахарных заводах, но жил в Гаване и не видел ничего подобного. У меня не было случая узнать об этом несправедливом устройстве жизни. Но в ту ночь я не мог оторвать глаз от чернокожих мужчин и женщин, полностью подчиненных воле белых людей.

На этом я должен бы закончить свой рассказ, воспоминания причиняют мне боль, но я не хочу, чтобы трусость, сопровождавшая меня всю жизнь, руководила мной и на страницах книги, которую я пишу.

Вот что тогда произошло, вот что я совершил.

В комнате, освещенной мерцающим светом камина, с запотевшими от влажности окнами, разыгралась настоящая вакханалия. Меченый, Высокий и Битая Губа поочередно возлежали с разными женщинами, иногда с несколькими одновременно. Я попытался уйти, но Эрмелинда меня удержала:

– Если ты уйдешь, в этом обвинят меня, – это были первые слова, которые я от нее услышал.

Эрмелинда уселась мне на колени и стала покрывать поцелуями мою шею. Я пытался сопротивляться, но возбуждение взяло верх, и вскоре я ответил на ее поцелуи, позабыв обо всем, что происходило вокруг. О стонах и вздохах удовольствия, заполнявших комнату. До тех пор пока не раздался крик. Я отстранился от Эрмелинды и увидел своего друга в окровавленной рубашке. Его лицо перекосила гримаса ярости. Сперва я подумал, что произошел несчастный случай, но потом заметил в его руке нож.

Он вонзал его снова и снова в грудь мужчины, корчащегося от боли на столе. На его черной коже зияли раны. Кровь заливала стол и стекала на пол. Слова застряли у меня в горле, не в силах вырваться наружу. Я просто не мог закричать. А Высокого, Битую Губу и Меченого будто подхватили волны вспыхнувшего насилия и повлекли за собой. Они подкрепляли удовлетворение своей чувственности яростной злостью, обрушивая на несчастных удары ножей и палок. Одна из женщин упала на пол и поползла, но кто-то стал бить ее по спине отломанной ножкой стула. Другой мужчина взвыл от боли – изо рта его торчала рукоятка ножа. Эрмелинда обняла и поцеловала меня.

– Не оставляй меня, – взмолилась она.

Я понял: от меня зависит ее жизнь. Только я решал, что делать с ее телом.

– Остановитесь! – закричал я товарищам.

Но никто не ответил. Они, точно падальщики, не могли утолить свой голод и продолжали избивать, ранить и унижать находившихся в комнате чернокожих мужчин и женщин. Один из рабов выбежал из зала. Это было несложно, и я удивился, почему другие этого не сделали. Однако, как только раб переступил порог, раздался выстрел. И я понял: они знали, что ждет за дверью. В жестокой оргии у них все же оставался шанс выжить.

Я схватил Эрмелинду за руку, чтобы увести к себе в комнату.

– Отпусти ее.

Обернувшись, я увидел налитые кровью глаза своего друга.

– Я не хочу здесь находиться.

– Однажды захочешь. Однажды ты захочешь узнать, каково это.

– Вы больны! Я не позволю вам причинить ей вред!

– Ты не можешь мне помешать. Твоя жизнь в моих руках: готов ли ты потерять все, что у тебя есть?

Какой-то мужчина схватил меня за руку. Должно быть, он стоял снаружи и следил, чтобы никто не покидал комнату. Он оторвал меня от Эрмелинды и потащил прочь, в мою спальню. Я кричал и пытался вырваться, но бесполезно. Уходя, он закрыл дверь, но я не услышал звука защелки. Это было ни к чему – куда я мог сбежать? Я был на сахарном заводе, затерянном среди джунглей далеко на востоке страны.

Когда первое потрясение улеглось, я вспомнил слова моего друга: «Твоя жизнь в моих руках: готов ли ты потерять все, что у тебя есть?» – и мне вдруг стало предельно ясно: мои достижения на острове – дело его рук. Положение в кубинском обществе, деловые успехи, комфортная жизнь были сотканы им, словно гобелен. Он мог без труда как дать мне все, так и отнять. Кто станет меня слушать в Гаване? Кому поверят: незнакомцу – или одному из самых влиятельных людей на острове?

Крики разносились по всему дому, и я заткнул уши. Истязание рабов и их страдания длились несколько часов. Я и сам кричал, изо всех сил стараясь заглушить голоса людей, которых пытали. Возможно, один из этих переполненных болью голосов принадлежал Эрмелинде, но я трусливо заперся в комнате, оправдываясь сам перед собой: я не мог ни убежать, ни помешать им. Любой из этих людей мог запросто меня застрелить. Все, что оставалось, – слушать отчаянные крики рабов и молчать.

Тем вечером мне стало ясно, что вовсе не Меченый был главным героем истории о зубодере. Именно с нее мой друг начал свой ужасный путь, свое превращение в демона, если только не был им с рождения. Он постарался вовлечь в это и друзей. Меня он одарил богатством, двух других – прекрасным положением и будущим, о котором они прежде не смели и мечтать. Но взамен сделал нас своими соучастниками.

«Что может дать тебе больше могущества, чем возможность отнять чью-то жизнь?» – говорил он, когда мы были детьми. Потом прибавил к сказанному обещание невероятного удовольствия. Сеть была расставлена, и я попался.

На рассвете крики стихли. В тишине дома был слышен только лай разъяренной собаки. Она лаяла до тех пор, пока не выдохлась. Я почти видел, как мой друг превратился в это животное, с пеной на губах и стоящим членом после своего пиршества.

Я не решался выйти из своей комнаты, пока под конец дня ко мне не заглянула служанка. Она сообщила, что сеньор решил вернуться в Гавану, и я стал собирать вещи. У ворот уже ждали несколько лошадей. Он улыбнулся мне и выразил сожаление, что приходится уезжать так скоро: некоторые дела требовали его присутствия в городе. Он ни словом не обмолвился о кошмаре, случившемся прошлым вечером.

Когда мы выезжали с территории завода, я оглянулся, и мне показалось, что я вижу во дворе Эрмелинду. Возможно, это была попытка хоть как-то успокоить свою совесть, заглушить чувство вины за проявленную трусость.

Но это не помогло: чувство вины продолжало расти во мне, словно ядовитое растение.