Читать книгу Пламя ада - Группа авторов - Страница 8

Когда Леонор вернулась домой, на Месон-де-Паредес, Пили бросилась ей на шею. Целый день не имея вестей от подруги, она опасалась худшего.

– Не сжимай меня так, иначе я и правда умру!

– О боже, прости!

Леонор рассказывала, как она сломала ребро, и Пили, едва сдерживая рыдания, зажимала рот руками. Потом она помогла подруге лечь на кровать, которую они с ней обычно делили. Ее очень беспокоило тяжелое дыхание Леонор.

– Мы вместе оказались в этом городе и вместе должны добиться успеха! Ты не можешь умереть, пока наши имена не появятся на афишах театра «Принсипаль», – пыталась она шутить, видя бледность подруги, на которую вдруг обрушилась вся усталость последнего дня.

Леонор вспомнила, как много лет назад встретила Пили в Сеговии, на грязном постоялом дворе, где остановилась вместе с труппой комедиантов, сбежав от семьи, которую ненавидела. Леонор мечтала стать другим человеком, как и Пили, у которой тоже не было средств к существованию. Пили уже тогда называла себя Пили ла Галларда, всегда была готова веселиться и тоже была очарована блеском театра и мечтами о другой жизни, весьма далекой от той, которая их окружала. С тех пор они были неразлучны. Проведя несколько трудных и голодных лет в Мадриде, в один прекрасный день они отправились на прослушивание к Ардериусу… и стали частью театральной труппы. Это наконец приблизило их к тому, чего они так жаждали: к развлечениям, свободе, дружеским вечеринкам, смеху и беспечным мадридским ночам.

– Как тебе удалось выбраться с Пуэрта-дель-Соль?

Пили повезло: в один из домов по улице Хилерас заходили люди, ей удалось проскочить вместе с ними. Она пряталась несколько часов, пока не смолкли выстрелы, а затем побежала домой через изрешеченный пулями, заваленный трупами и залитый кровью город.

– У меня чуть сердце не остановилось, когда я увидела, что тебя тут нет.

Леонор подробно рассказала ей о том, что с ней было: о том, как ее настиг солдат на лошади, о том, что случилось на улице Эспехо, и о том, как ей пришлось провести ночь, затаившись на чердаке.

– Студент-медик и революционер? – усмехнулась Пили. – Симпатичный?

Боль в ребрах помешала Леонор резко осадить подругу: в ее сердце не было места для любви, и на то имелись причины.

В Мадриде объявили чрезвычайное положение, и Леонор это было только на руку. В записке, которую им принесли от Ардериуса, он сообщал, что спектаклей в ближайшие несколько дней не предвидится. Леонор надеялась, что рана на губе как раз успеет затянуться. Ребра доставляли уже меньше страданий, холодные компрессы облегчали боль. Если повезет, никто и не узнает о том, что ей довелось пережить.

Однако и спустя неделю боль никуда не делась. Ардериус пригласил к Леонор врача, который выписал обезболивающее, надел на нее специальный корсет и пришел к выводу, что у нее всего лишь трещина в ребре: будь оно сломано, она едва ли смогла бы двигаться. Благодаря лечению Леонор стала чувствовать себя значительно лучше, настолько, что решилась отправиться на прогулку. Она позвала с собой Пили, но не сказала, куда они пойдут. Пили просила ее быть осторожной, ведь правительство О'Доннелла, хоть и подавило мятеж, продолжало поиски тех, кто принимал в нем участие. Пили казалось, что Леонор ведет себя слишком легкомысленно. Так и было: той двигало лишь любопытство. Она хотела узнать, что стало с Мауро, и, не имея других зацепок, кроме адреса на улице Сан-Буэнавентура, направилась прямиком туда.

Леонор не успела подойти к дому, на чердаке которого они с Мауро прятались: из-под навеса шляпного магазина на улице Сан-Франциско, точно пушечное ядро, выкатился Бенито Сентено. Увидев Леонор, он тут же повернул в другую сторону. Леонор ускорила шаг, чтобы догнать его.

– Пожалуйста, не останавливай меня! – взмолился Бенито. – С того самого дня полиция не оставляет меня в покое. Они думают, будто мне что-то известно о смерти солдата на улице Эспехо. Ты же видишь, что они творят! И это еще не известно, скольких сержантов они расстреляли у стен арены.

– Я не хочу доставлять вам хлопот, Бенито! Скажите только, удалось ли Мауро спастись?

– Единственное, что я знаю: его не было в поезде, на который он должен был сесть.

– Значит, он остался в Мадриде?

– Либо арестован, либо мертв – этого тоже нельзя исключать. – Бенито притормозил у мебельного магазина и принялся пристально разглядывать плетеный стул, будто намеревался его купить. – Леонор, на улице полно ищеек. И они жаждут крови. Больше крови, чтобы затопило спальню королевы… Надеюсь, она в ней захлебнется! Они действительно напуганы. Чувствуют, что в следующий раз уже не смогут подавить восстание… Вот и решили казнить всех до единого из тех, кто так или иначе участвовал в мятеже, с оружием или без.

– Я больше не буду вас беспокоить.

Леонор помрачнела, почувствовав, что тучи вновь сгущаются. Она ненавидела политику, отравляющую всех вокруг, словно холера – миазмами: одни стремятся удержать власть, другие – захватить ее; и те и другие ослеплены высокомерием и верой в свою правоту; и те и другие убеждены, что знают, каким должен быть мир, и полны решимости навязать свою точку зрения остальным, чего бы это ни стоило. Не меньше мятежей Леонор ненавидела казни, на которых держалась власть недавно назначенного генерала Нарваэса. Очевидно, О'Доннелл казался королеве недостаточно жестким.

– Ты уверена, что та лошадь не ударила тебя копытом по голове? – Пили схватила Леонор за руку и потянула за собой, пытаясь как можно быстрее увести ее подальше от Бенито. Ей было прекрасно известно, что есть люди, рядом с которыми опасно находиться. – Скажи спасибо, что в тот день с тобой не произошло ничего ужасного, и перестань искушать судьбу.

И она была права. За то, что Леонор сделала, ее могли расстрелять. Незачем рисковать только ради того, чтобы произнести несколько слов благодарности или договориться о последнем свидании со студентом-революционером, который спас ей жизнь. И Леонор позволила Пили увести себя.

– Завтра мы вновь открываем театр, – объявил Ардериус. – Уверена, что сможешь танцевать?

Леонор заверила его, что боль уже почти прошла. Ее движения могут быть немного скованными, но она сумеет поднимать ноги достаточно высоко, и все будет в порядке. Немного грима, и зрители не заметят ранку на губе, а петь и танцевать она будет как обычно.

– Там будет Кандидо Серра. Я еще не встречал более верного поклонника «Молодого Телемаха», – заметил Ардериус.

От него, конечно, не ускользнуло, что внимание кубинского плантатора отдано Леонор, а вовсе не пьесе, но он считал это весьма выгодным для себя.

– Я узнал, что в Гаване ему принадлежит театр «Виллануэва», – продолжил он. – С твоей помощью мы могли бы получить там ангажемент.

Всего несколько недель назад это показалось бы Леонор хорошей идеей. Ее удивило, что Кандидо ни разу не говорил ей об этом театре, но в руках Леонор он становился податлив, как глина, и она с легкостью могла бы использовать это: кто же откажется побывать на Антильских островах? Однако воспоминания о солдате с улицы Эспехо лишили ее обычной легкомысленности и склонности к кокетству. Невозможно было себя обманывать: она убила человека. Сделала она это, чтобы спасти студента, бросившегося ей на выручку, или же лишь потому, что в пылу сражения не помнила себя? Она не знала. И теперь, когда она сама оборвала чью-то жизнь, любое насилие казалось ей еще более отвратительным. Ночами, во время приступов боли, перед мысленным взором Леонор возникало окровавленное лицо солдата. Она больше не могла представить себя флиртующей с Кандидо или улыбающейся ему. От подобных мыслей ее тошнило. Далеко не сразу она поняла, что ее терзает чувство вины.

Толпа алчущих зрелища, изголодавшихся и готовых сожрать все, что им ни бросят, собралась на улице Алькала и следила за чередой повозок, в которых к арене по двое подвозили приговоренных к расстрелу. Вокруг бегали и смеялись дети в обносках; неподалеку стояла, едва держась на ногах, женщина в слезах – возможно, будущая вдова, – которую поддерживали две девочки-подростка, видимо ее дочери. Никто не кричал «Да здравствует королева!», но не слышалось и возгласов «Прим и свобода!». Толпой овладела жажда крови, люди желали видеть чужую смерть. И каждый день, вплоть до 7 июля, когда умрут последние из шестидесяти осужденных, здесь будет повторяться один и тот же страшный спектакль. Большинство приговоренных были сержантами Сан-Хиля, но попадались среди них и гражданские.

Боль в груди стала для Леонор наказанием за то, что она убила невинного человека. Она едва могла дышать, но все же пробиралась вперед, ближе к арене. Повозки остановились, и солдаты, толкая заключенных в спину, повели их к стене, приказали встать на колени. Появился священник.

Все шестеро осужденных были в синей армейской форме, как и солдаты, которые должны были их казнить. Только один был в гражданской одежде – в грязной коричневой куртке, о которой Леонор почему-то подумала, что Мауро такую бы не надел. Какая-то женщина оттолкнула ее в сторону, стремясь занять место в первом ряду. Солдаты удерживали публику на расстоянии. Двое зевак забрались на дерево, чтобы лучше видеть происходящее. Их волнение в ожидании начала действа странным образом напоминало Леонор оживление, охватывавшее зрителей варьете за несколько секунд до того, как поднимется занавес.

Но происходившее не было игрой. Осужденные стояли на коленях перед палачами. Несколько подвыпивших зевак не поделили место впереди, начали пихаться, сцепились и, не устояв на ногах, покатились по земле, оставляя после себя облако перегара. Место, за которое они дрались, освободилось, и Леонор смогла подойти ближе. Солдаты уже приготовились стрелять, когда единственный гражданский осужденный поднял голову, чтобы посмотреть в глаза тем, кто собирался его убить. Чувство облегчения, охватившее Леонор от того, что это оказался не Мауро, тут же сменилось стыдом. Внезапно она поняла, что спешила на площадь не для того, чтобы признаться в преступлении. Ей лишь хотелось убедиться, что среди тех, кого приговорили к смерти, нет Мауро. Теперь боль в ребрах показалась ей предупреждением: не признавайся в содеянном только для того, чтобы спасти другого человека. Не делай этого! Следуй своим путем, и все еще может сложиться удачно. Утешительная и в то же время ужасная мысль. Как Леонор могла радоваться, что этот человек стоит здесь на коленях в ожидании смерти? Осужденный, словно почувствовав смятение Леонор, взглянул на нее и улыбнулся. Она улыбнулась в ответ – это все, что она могла для него сделать: быть с ним, пусть и оставаясь на расстоянии и поддерживая одним только взглядом.

Прогремел выстрел, а за ним наступила тишина, в которой слышался глухой звук падающих на землю тел. Под ними тут же стала растекаться кровь – красная и неудержимая.

Все умолкли, будто им только что показали невероятный, небывалый фокус.

Леонор пошла прочь, чувствуя вину и отвращение. Она не желала иметь ничего общего с таким Мадридом, с людьми, которые с восторгом наблюдают за расстрелом, а потом с не меньшим восторгом аплодируют в театре. Она хотела уйти, спрятаться, вернуться в мир варьете, быть сурипантой.

– Извините, – сказала она, когда случайно задела полицейского.

– Надеюсь, среди казненных не было ваших знакомых, – ответил он.

Леонор не понравилось выражение его лица. На правой щеке у него растеклось багровое, похожее на лужицу родимое пятно. Полицейский окинул ее взглядом. Так смотрели мужчины, которые не видели разницы между танцовщицами и проститутками.

Будто прицениваясь к куску мяса.