Читать книгу Избранные стихи - Лазарь Соколовский, Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 6

Восхищенной и восхищенной,

Сны видящей средь бела дня,

Все спящей видели меня,

Никто меня не видел сонной.

Марина Цветаева

Освистанной и освященною,

забытою и обретенною,

то белой чайкой, то вороною —

не зря слыла,

обласканной и обнесенною,

то здешней, то потустороннею,

вещуньею непокоренною

так и ушла…

Среди разброда и шатания

на родине или в изгнании

труд – высший суд!

Но гордой ей и голосистою

где с музой щедрой, мускулистою

сыскать приют…

Не с той мещанской канители ли,

где стих смещался в рукоделие

в разгул спецслужб,

предать себя – грешнее каина.

И вот скитаться неприкаянной

без прав, без дружб.

В череде оплеванных, отринутых,

на правде и на чести сдвинутым —

роптать не сметь!

Так ей с главою неповинную

с последней песнью лебединою

пойти на смерть…

К Москве ли, к древнему востоку ли

плыл взгляд нездешний с поволокою,

измученную, одинокую,

дыша едва,

увы, писательскими женами

отвергнутую, прокаженную,

никто ее не видел сонною —

жива, нова!

Этой ночью, осенней, промозглой,

натыкаясь на ветки в саду,

он ушел, может быть, слишком поздно:

– Не могу, не могу на виду…

Ветер конскую гриву полощет,

в жмурки с тенью играют огни.

– Умирать надо тише и проще,

не могу, не могу, как они…

Будто в пору щемящих признаний,

все решится вот здесь, на скаку:

– Надо жить, как простые крестьяне,

больше лгать не могу! не могу!

Но как скрыться негаданно, тайно —

в ночь вся Русь распахнула окно!

И куда, где приют хоть случайный —

к Маше, к младшенькой, в Шамордино!

Вот и Оптина, тихая Жиздра…

здесь-то что средь монашек, дворняг…

где былая уверенность в жизни?

– Все одно: не могу, чтобы так!

Кони, рельсы, угар, пневмония.

Соня, дети… Рвя замкнутый круг,

из Астапово на всю Россию:

– Не могу! не могу! не могу!

Что десятков годов прогалдело…

и уже на другом берегу

из души, покидающей тело,

вопиет: не могу! не могу!

На Суворовском бульваре

в январе зима в разгаре,

в хохот ветра ль, в прыск сугроба ль —

на подворье мерзнет Гоголь,

уж на бронзовой шинели

комья снега запестрели…

Но задумчиво ли, строго ль —

не с мороза стынет Гоголь!

Приглядитесь, подсмотрите,

как серебряные нити

препохабно, препроворно

расползлись по гриве черной,

как на цоколе привычно

развалился Городничий,

козыряют власти гордо

те же в общем держиморды!

«Усидишь на пьедестале —

Русь опять разворовали!»

Милый, хоть плеча прикрой-ка…

Знать, куда-то сбилась тройка —

да вперед вела дорога ль?..

Стынет Гоголь, мерзнет Гоголь,

вновь кругом снега крутые —

стынет, мерзнет вся Россия.

«Глубже в зиму – дальше вижу…»

Голова ж все ниже, ниже,

от злодея до злодея,

как коростой, зеленеет…

На Суворовском бульваре

и в июнь зима в разгаре.

Вдруг детишкам на потеху

старый Гоголь жутким смехом

разразится и застынет:

по живой по бронзе иней —

от российской от державы

тяжко мерзнуть после славы…

А кругом – автомо-били…

Говорят, мол, за-лечили…

Что там Рим, что заграница:

вся Россия – психбольница,

буйный пайкой не обижен…

Голова ж все ниже, ниже,

в глубь двора все дальше, дальше —

в сон поэзии сладчайший.