Читать книгу Избранные стихи - Лазарь Соколовский, Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 23

Ну что ж, далекий мой, подходит час

сойтись двум невзыскательным прохожим,

как жили: налегке, без пышных фраз,

в поэзии копить – себе дороже.

Хоть языки так разнятся у нас,

в посыле главном мы, надеюсь, схожи.

Мне близок твой лирический герой,

что пережил он, что провидит – близко:

и там, и тут война, подлог, разбой…

Оставим это, нашей переписке

природа даст совсем иной настрой

пусть с примесью китайской ли, российской.

Ты пишешь: «Тот же запах от земли,

что и весной лет 100 назад…» Не знаю,

как отшутиться… Вроде, мы пришли

к тому же созерцательному раю:

у вас «по краю всходят журавли» —

у нас бомбардировщики по краю.

Ты чрез гимны весенние книжку провел,

от намеков твоих я никак не остыну:

«Воробьиный на ветках царит произвол…»

Хоть у нас произвол не совсем воробьиный,

подоплека все та же: гудение пчел

да в бесправье понурые взгляды и спины.

При знакомом безденежье муча строфу,

ты писал, что не любишь «больших городов», и поскольку

«не сочувствуют люди…» – спешу на фу-фу

примириться с вмененной рождением ролькой:

не сочувствуют в общем нигде, мой Ду Фу,

на селе хоть добрее, а все не настолько.

Как это знакомо твое мне: «семья,

уставшая ждать», не стихи, а эскизы,

все тот же пейзаж за окном и скамья

все та же, хотя и подгнившая снизу…

Душа, как пространство меж «я» и не «я»,

что струйкой дождливой стекает с карниза.

Отчаянье опять: то, что творим —

бессмысленно, ведь «облик мира прежний» —

ты бросил… Верно, те же январи

выстуживают кромки побережий…

Пространство меж небесным и земным

раздвинулось – а времена все те же.

«Кому на помощь, – пишешь, — протяну

я руки…» Непосильная задача

и посейчас: любить свою страну,

народ и без натуженного плача,

принять судьбу как общую вину

за все – да что твой голос может значить?..

«Что говорить об этом ли, о том, —

ты споришь с мудрецом, – молчанье строже

всех слов изустных, писаных…» С трудом

и я толкую нудно молодежи:

там руки, где не сладить языком…

Воюете вы – мы воюем тоже.

А что же о любви? О ней совсем

почти ни слова, друг мой… Поневоле

приходят мысли смутные – нет тем

отчаянней, нет слаще этой боли.

Или у вас замена есть… Гарем,

конечно тоже что-то, но не боле.

Долго не было вести, соскучился я без щедрот

корневых слов, себя обвинял: поддержать не умею…

Ты ответил на это, сказав, что «природа живет»,

как и мы, старики, «непрерывною жизнью своею»,

что сажаешь цветы… И я тоже полю огород —

долг поэта ль, учителя прежний: то полем, то сеем.

«Я не подвижник» – как-то бросил ты,

и я в сердцах ответил бы: тем хуже!

Затем прикинул: первые цветы

увянут с первым заморозком… Нужен

иной запал и в творчестве: застыл,

кто громок был и праведен снаружи.

И ты не знал: служить ли, созерцать?

И ты метался между двух различий:

Конфуций – Лаоцзы… И благодать

скользила мимо, вроде, голос птичий

как будто растворился. Что сказать…

вдруг в этих-то сомнениях – величье.

Страна чиновников и рабов

к терпенью клонит по мере сил.

Но «строки льются само собой»,

ты пишешь, меж пажитей и могил,

где бродишь со «старшим другом» Ли Бо,

где я со старшим не по-Бродил…

«Прическа жены, словно облако сна» на пути

мне грезилась тоже в мечтах: китаянка ль, японка

тебе, мне чуть ближе. Грусти – не грусти,

а все одиночество лет поджидает в сторонке…

Но что-то и в наших скитаниях может спасти —

вдруг женка-ребенок на старость подарит ребенка.

«Я к униженьям бедности привык, —

признался ты, — и гордости не скрою…»

И я живу среди друзей и книг

на жалкие гроши, упрямый стоик.

Так сходятся две крайности на миг,

тщеславье же проходит стороною.

А какая весна! Птицы словно сменили маршрут —

свои липы никак не признают, от солнца шалея…

Мы, сощурив глаза, посидим на завалинке тут,

бьет кукушка года, мы стареем, учитель, стареем.

Оглянуться назад – жизнь спресована в пару минут,

будь китайцем ты, русским и даже не к счастью евреем.

Как с мыслью о Боге? Все храмы, что ты посетил,

не очень-то зримы в судьбе твоей, столь же неясной.

Иль дело не в храмах – знать, не было воли и сил

сказать Ему: «Знаешь, творенье не так уж прекрасно.»

Темним мы… хотел кто, давно бы помог и простил,

«а небо не сжалится, небо – оно безучастно»

«Все, что имел, казалось бы, раздал»,

с чего ж душе смущаться поневоле —

уходят годы, дети, города,

в которых нам с тобой не быть уж боле…

В сходящей жизни давит не нужда,

а прерванная тропка вдоль ополья.

Что ж, пора расходиться, итожить судьбу и игру

пусть раздельно, хоть судьи все те же и, кажется, близко,

упованье на вечность сойдет, как помои в дыру.

Но хотя не познав на прощание жесткого сыска,

мысли вверим пространству, исписанный листик – костру…

Время свечи тушить, и подходит к концу переписка.

Твой postscriptum сошелся с моим – ерунда ль

все, что мы говорили, писали, любили?

Утешенье в посмертье – случится беда

с бренным телом, подобьем космической пыли,

то уйдем в эти сосны как бы навсегда,

и не ведая: помнят потомки, забыли…

Заметает следы, где проходим бочком

через сны не доставшихся нам разговоров,

как сонетов хвосты уложились в очко,

так твои иероглифы без перебора

светлой мудростью тающих душ-облаков

проплывают тревожащим душу простором.