Читать книгу Избранные стихи - Лазарь Соколовский, Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 28

Потомки! Я, едва нащупав суть,

не на три вел пространство – на четыре,

где, может быть, изгнанье – это путь

неведомый к иной небесной шири,

к иной определенности земной,

не замкнутой Флоренцией, Равенной

и даже Римом. Время шло за мной,

озвученное словом откровенным,

вне хитростей политиков, молвы

жрецов, далеких от первоосновы,

которых, возвратясь, отторг сурово

от сердца позже, раньше – головы,

чтоб вырваться из суетных потемок

и выйти в мир свободным, как ребенок.

А мир не ждал или почти не ждал

еретика, бродягу, отщепенца,

которого не сдула инфлюэнца

и даже не скосил девятый вал

в кварталах Дита адскою жарой,

иль когда брел Коцитом леденея…

Соседи, дети обмерли, балдея,

как пробирался ощупью домой,

наполненный накопленным трудом

божественным и сотен поколений.

Вернулся: дом снесен, да что там дом —

родной страны свобода! И сомненья

нахлынули опять: какие знанья —

хоть не утратить тяги к состраданью.

Святым – дорога над…, а нам – земная,

что кружит меж колесами страстей

чредою бесполезных серых дней,

коль нет любви, сводя к слепому краю,

что после бытия. А бытие —

оно, увы, все так же скоротечно,

когда наивно тратится беспечно

на славу, что лишь лестницы пролет.

Хоть без гордыни зрел тщеславья прах,

терпенье и насилье без границы,

но призовут ли жалкие страницы

к ответу в обезличенных веках

властителей и нынешних и дале?

В поэме – да, в реальности – едва ли…

Читатель, не ищи конца – конец,

в четвертой спрятан кантике, в терцине

не сложенной. Со-грешник, со-творец —

я был лишь чей-то голос, что поныне

от древа жизни, чрез ее ростки

еще звучит в апрельском кровотоке.

Но что пребудет планам вопреки

космическим – бог весть… Подходят сроки,

где не прикрыться вымыслом, когда

в гармонии сплошные перекосы.

Какой итог без Высшего Суда,

где самые основы под вопросом?

И все ж замены нет любви и вере,

у них исток один по крайней мере…

О тщетных сил людских обман великий,

Сколь малый срок вершина зелена,

Когда на смену век идет не дикий!

Данте

Пора от школьных истин отойти,

два измеренья – плоский катехизис:

Христу на фреске нет и 30,

Иуда-мальчик кем-то втянут в кризис.

Лишь третье измеренье – глубина

сознания осмысленного, вот та

природы диалектика без дна,

к чему пришли подспудно Данте с Джотто,

где вечный бой и тихая печаль

несовершенства своего и в общем,

и вера лишь подспорье: та ль, не та ль —

вот сохраним ее или растопчем,

как обувь тесную… Зовет куда-то даль,

мы тянемся за нею и не ропщем.

Не будет мне потомство благодарно,

Напрасно за мазком мазок кладу…

Петрарка

Собою недовольство – высший пик

хребта твоей любви и беспокойства

за стройность мира в звуке. Все геройство

художника – то, что к концу постиг:

тщеславье пошло, и куда бежать

от свыше заповеданного края…

Мы, жизни даже точно подражая,

лукавым словом можем передать

лишь жалкие виденья бытия,

отмахиваясь: все-таки картина…

Однако жизнь не дву-, не три-едина,

и как судьба ни сложится твоя —

в смятенье мы выходим за края

хоть изредка, как по зиме рябина…

Вначале были слезы – «Пиета»,

где первое сомненье вкралось в вере,

что так легка казалась и чиста,

как пух черемухи… Вдруг первая потеря,

такая, что нам не пересказать,

казалось бы, привыкшим к мордобою:

качает тело каменное мать,

утратившая сына – не героя.

Труба какая грянет из семи

архангельских! Ах, лучше бы пастушьих:

как словом вещим всуе не греми —

кто слезы этой девочки осушит…

Нас состраданье делает людьми,

тогда и мрамор освящает души.

Ну, что же, сын, теперь один плыви

по заведенному навечно кругу,

где дело дам тебе и дам подругу

в надежде со-творенья, со-любви.

Чтоб ты себя не чувствовал чужим

в поверхностной толкучке бесполезной,

я силы дам тебе и дам болезни —

спознайся с высшим промыслом земным

по полной. Возвращаться к небесам

нет смысла – почву обретай поближе,

где без меня ее засеешь ты же,

своих взрастишь детей, поставишь храм

природе – не наивным чудесам,

чтоб утвердить: я жил – не просто выжил.

К исходу жизни ближе пере-суд,

чем недо-суд, где опыт знал заранье:

отделаться от самоистязанья

удастся вряд ли. И века сойдут

за опознанье в несколько минут

скорей не веры принятой – сознанья,

что как и обещали предсказанья,

здесь прожитый и будущий маршрут.

Он передал лишь оттиск: верх и низ,

откуда рвутся к нам мольбы на пени,

где левою рукою на колени

бросать судье, другой – в небесный бриз!

Но выбор за тобой: или трястись,

иль гордо плыть, как вдоль зимы растенья.

Он, как и Данте, тоже делать свод

отважился, не тексту вверив – камню

пространство духа вызванного… Как мне

словами отработать переход

от мрамора, где он расстался с ним,

хотя, не зная лени, жили дружно,

к тому, где мощно очертил окружность

слияния небесного с земным?

Там будут те же звезды, юность, сад

у Медичи, надежды и потери —

пусть грешный мир ворвется в те же двери,

что приоткрылись столько лет назад,

любовь где выше и острее взгляд

на пройденный маршрут к земле и вере.

Кому борьба, где «Ночь» – всему итог,

и мраморный снежок на скатах крыши…

Быть тоже на земле, но чуть повыше,

откуда дальше виденье дорог,

где вечность отобьет хмельной наскок

минутного порыва, где пусть тише

пространство обнадеженное дышит…

Когда б его постигнуть светом мог,

биением пульсирующих крыл,

скользящих поверх принятых канонов

отживших, где упругость мышц и жил

сорвется с невысокого балкона…

Когда бы только мне достало сил

догнать улыбку трепетную Моны.

Не то, чтобы божественно нежна,

но жестом не коснись, намеком, вскриком.

Загадочна любовь? Скорей она

неоднозначна столь и многолика.

Взгляни вокруг – везде ее следы:

в склоненных торсах ветл, в приречных травах,

в разливах иволги, в журчании воды.

Так явен в акварелях робкий навык

движения застывшего, но не

утратившего чувственности плоти…

Как я притронусь к ней, она ко мне —

не ведаю… Надеюсь, что поймете:

любовь внутри сокрыта и во вне,

прозрачная, как ангелы в полете…

«Один из вас предаст меня», – сказал

он вместе с Тем, едва был храм размерен.

Хоть теснота и стол непрочный мал,

но снова призывать к любви и вере.

Как будто кто-то свыше торопил

закончить фреску… жизнь… К какому сроку!

Шептались правые, неправый ел и пил,

где Тот в себя откинулся глубоко

в преддверии отчаянной тоски,

что тихо кралась Гефсиманским садом.

«Ну, что ж, на то и есть ученики…» —

уже заметив уходящим взглядом,

как трещинки расчетом вопреки

завладевали красочным фасадом.

И вот итог: все тот же цепкий взгляд

на мир земной, лишь брови стали гуще,

плотнее рот поджат в ответ орущей

толпе непосвященных, что назад

всегда обращена. Я ль виноват,

уйдя в себя искусства ль, чисел ради,

чтоб бороды седеющие пряди

убрали тело бренное в оклад?

Но что же дальше, что взыграет над

раздвоенным немолодостью знаньем —

бессилье действия? непрочность созерцанья?

К чему с соседом-гением разлад,

когда один над нами снегопад

и вечное в веках непониманье…

Ну, а пока сыграем в Рождество

на соусе возвышенных уроков,

где гениям хватало одного

пути всего – как нам до них далеко.

У них преобладало естество —

у нас (с чего вдруг!) уровень завышен

тщеславия, плывем в снегу по крыши,

не на себя кивая – неправо

исходное. Приблизясь в суете

к последнему космическому мигу,

в башке как будто бог, в кармане фига…

Чего не досчитались в красоте,

распятые на собственном кресте

извечного российского раздрыга?

А, может быть, и то, что мы пойдем

за этим преходящим воскресеньем…

Порой грешит минута совпаденьем,

где сукровицей стянется разлом,

закожанеет, кистью ли, пером

вернув к тому толчку, тому моменту,

когда из хаоса прорезалось Треченто

на три столетья, хоть и там костром

фанатиков, знакомых с лагерей

и нам, несло с позывом: быть бы сытым! —

к отчаянью, к разбитому корыту

увянувших в сугробах январей,

где, как Колумб, взыскуем мы морей

сквозь прозу всепрощающего быта.