Читать книгу Избранные стихи - Лазарь Соколовский, Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 32

Грань века… Как невыспавшийся сад,

все в хаосе, деревья и эпоха

наскучили. Я бросил взгляд назад —

неужто там так нудно и так плохо?

Принять к примеру Грецию из стран,

где мудрость состязалась с генеральством —

ужель тогда, как в собственный карман,

правитель клал народы и пространства?

Ирония, дозволь свести в роман

свободный дух, вспаривший к зубоскальству.

Вот переписка: он ей и она

ему в ответ не менее открыто,

а между ними – пропастью война,

в которой не страна – любовь разбита.

Они застыли тоже на краю

эпохи, что потомкам – лучик света,

где он отвагой славился в бою,

она служила музою поэтам.

Что ныне эти письма напоют,

строфой не дотянувши до сонета…

Божественная, знал бы я один,

владел один бы телом и душою

твоими – хоть и странно для Афин,

но думешь, что этого не стою?

Уже мы на границе, и с утра

я вспоминаю всю тебя… Востоком

насытимся мы вскоре, и пора

о сыне озаботиться по срокам.

Надеюсь не настолько ты востра,

чтобы меня оставить одиноким.

Куда ты делся, бешеный мой друг,

всегда спешить готовый, как поэты,

в том, что зовем любовью? Курс наук

тебе не помешал бы и раздетым.

Хотя уже не приходящий муж —

чуть ближе, но какими берегами

ты странствуешь? и сколько тел (не душ!)

обрадуешь своими пустяками?

Ты не ревнив, я тоже – так чему ж

нам следовать, когда наш бог не с нами…

Привет, гетера! Мы еще в пути

к земному раю где-то на востоке,

нам всем еще чуть больше 20,

мы ветрены еще и неглубоки,

поэтому играемся в войну

на рубежах немереных империй.

Удел ваш – ждать, и жди, вернусь в страну —

послушность твоей верности измерю.

А что до бога – хоть не потяну,

но как переживешь твою потерю…

Мой райский! Беспокойство я ценю

особенно, когда оно бесплатно,

когда, укрывшись в бойню, как в броню,

в житейском ты пустился на попятный.

Здесь цены возросли на молоко,

в бюджете, и не в нем одном, лишь бреши,

коленки чешутся – ты снова далеко,

хотя всегда найдется, кто утешит…

Тебе дождаться сына нелегко,

покуда побрякушками увешан.

Как быть, подруга, житель горных сел

застрял здесь прочно со своим снарядом…

Когда бы Александр не забрел —

голодный, я бы был с тобою рядом.

И кой нас черт! Да ладно… как ты там,

премудрая? Тоскуешь ли? Одна ли?

Смотри, приду, отрою по следам,

чьи натоптали сплетни и сандальи.

Жив буду – и тебе корону дам,

а не вернусь – поцарствуешь едва ли.

Крепись, бродяга! Сыт ты иль не сыт —

пустяк, когда накормлены солдаты.

Хотя наш кесарь дюже знаменит,

ошибки в географии чреваты

для всех. А что касается следов,

я думаю – собьешься ты со счета:

без дыма нет огня, здесь хватит дров,

чтоб завалить посредников работой

неблаго …дарной? …родной? Будь здоров,

веди свой список, если есть охота!

Не бойсь, гулена! Я не склонен к злу,

цвети и пахни – краток май для женщин.

Нагадили философы в тылу,

в историю спешащие не меньше

и нас. Уж мы, пожалуй, на краю

не пресного Востока – ойкумены,

телесно я здоров, почти не пью,

а список заведу всенепременно,

не посягнув на волюшку твою:

там, где любовь, не может быть замены.

Повеса! не затягивай войны,

великим быть смешно, когда ты в клетке.

Философы в теории сильны,

на практике – сплошные малолетки

и Александр наш, и Стагирит

с застывшими чертами паранойи.

Вбивает силой истину бандит —

что лавры окровавленные стоят?

И ты, коль будешь, маршал, знаменит —

скорее математикой простою.

Мыслитель в юбке, хайль! А ты не врешь,

сафокловы разучивая роли?

Влияние твое на молодежь

утроилось с пожаром в Персеполе…

Я не в упрек, и думать не моги,

так просто, озирая путь обратный:

хоть слава и не спишет все долги,

а все-таки… а все-таки приятно!

В истории темно, почти ни зги

не видно, но любовный круг – не ратный…

Салют тебе, о рвущийся вперед

передовой отряд людского сброда!

В мои ворота есть не только вход,

но выход тоже, что уже свобода

какая-то… У вас футбол иной,

и пусть потомки стиснут в общей раме,

мы будущее щупаем спиной —

вы тычетесь тупыми остриями,

то кровью истекая, то слюной…

Нет, в этом акте я, малыш, не с вами.

Мы схоронили Бога и слезам,

провидица, свою отдали долю…

Но не было б несчастья, и сезам

открылся бы? Зато теперь я волен

свою систему мира и войны

опробовать, спустившись с горных высей

бессмысленных. Ты пишешь, мы должны

покаяться… – поцарствуем в Мемфисе,

начнем сначала, коли включены

в круг избранных. Спешу к своей Таисье!

Герой, с женитьбы в круг ты влип какой

после меня?.. Но кто тебе считает.

Зря властвовать зовешь меня с собой:

правление – наука не пустая.

Серьезно, царь: когда мы на краю

смещенья вех – смешны потуги барства.

Я больше не танцую, не пою,

тем боле на обломках государства.

Прощай, люби хоть новую семью

и будь взрослей… Я съеду. Благодарствуй.

От него

Таис, опомнись, мы уже не те,

что 10 лет назад…

От нее

Припоминаю.

Когда богам нет места в высоте,

иссякло вдохновенье… Исчезаю.

Он стал царем Египта, а она

пунктиром отошла, как теплый вечер

той мраморной строки, что сложена

иль слажена ваятелем навеки:

– Прости, посеребренная Луна

в ущербе, как мечта о Человеке.

Остался лишь поверьем на века

прекрасный лик, еще не Богоматерь,

в ком ожила какая-то тоска

по юности Земли – матриархате.