Читать книгу Избранные стихи - Лазарь Соколовский, Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 34

Вот и опять Новый год, и опять как-то мне узковато

лезть в эту раму, где смерти накручивать стрелки часов,

были бы просто мы теми, какими родились когда-то,

то сохранили б целее блеск глаз, естество голосов.

Тяга какая-то манит, толкает с основы, с порога,

в даль соблазняя нестойкую, прячется что за углом,

так по чуть-чуть, по шажку при- (как знать!), от-падаем от бога,

чтоб не в своих небесах трепыхаться с подбитым крылом

рядом с самим… Только где он, хранящий молчанье

то ли Отец, то ли Сын, не донесший космический пыл —

в миф обратился, забыв, что подверг испытанью

тех, кто на «до» и на «после» созданье еще не делил?

Круг понесется опять, и, увязнув в зиме по колени,

где, не взыскуя высот, затаились родные края,

мне вспоминать и тебя, старший брат, неудавшийся гений,

тоже заглохший в быту, как в сугробах, где путаюсь я.

Вроде, не мальчик уже, не такой бесшабашный, как ране,

чувствуя плоть языка не слабее, чем бренную плоть,

зная, что как ни постись – даже в самой раззвездной программе

сбои случаются… Но, как июньские грядки полоть,

так же идти до конца, в этой свалке-доилке не властный,

снова, надеясь на слух, свою тряскую тему вести,

не рассуждая о том, понапрасну ли, не понапрасну,

глоткой стараться не брать, не искать обходного пути.

В кружеве вязких сует при абсурдных российских метелях

что-то успеть передать из листвы, из коры, из корней,

слева пока не зудит, оставаясь при избранном деле —

значит, какую-то цель отдаленную видеть ясней.

В тучах тяжелых, где ночь от отчаянья неразличима,

в проблесках голубизны, где безденежье – мелкий пустяк,

даже когда стороной тени ближних прошествуют мимо,

светлая память о них оттеснит вдруг удушливый мрак

этой зимы ли, другой, что дарована будет отчасти

промыслом чьим-то извне громогласно на всех языках,

снова поверить – весна, и опять подростковое счастье

сможем догнать через желть одуванчиков в ближних лугах.

Выпьем, подруга, налей прошлогодней тягучей сливянки —

старый проводим, когда, ошалев от абсурдных потерь,

думал наивно: пройдут стороною киношные танки,

но не прошли и гремят так, что ходит фанерная дверь.

Снова, как вспоротый, мир вытекает из старых сараев,

в ростепель, «где же тот бог!» – можно разве бессильно орать…

Он не рождается заново – время ведь не умирает,

не воскресает, поскольку его невозможно распять.

Хоть и высокая тайна затаскана нами, запета

на колокольную звень, на поп-арт, где извилин 5—7,

вера не гвалт, не прилюдный базар – ощущение света

вечно того, что с востока вползает в духовную лень

нашу, оближет диван, что, хоть старый, как ложе, сгодится,

книжные полки и стол, обжитые под ритм голосов

с улицы. Полнится мир ожиданьем весны, криком птицы,

к сроку явившейся, пульсом осмысленным старых часов

на просветлевшей стене, лет 15 уже не идущих

или идущих, но так, что невидим подвижный исход.

Время с годами плотнеет, становится прошлое гуще,

но, как «to be» от героя шекспирова, мне не дает

точки опоры. Рассветы не ласковей, но и не горше

прежних – вновь миг рокового решенья сдвигается в ночь…

Скажешь: «Не дремлет любовь, незаемная ваша вахтерша», —

этим наивом, декабрь, все же голову мне не морочь.

Что ж, так за Новый поднимем бокал – день прокрался сквозь шторы,

в детской лошадке пластмассовой уж напрягается плоть,

все еще спит на земле – в небесах же, вне наших просторов,

верю: старается брат тягу книжную перебороть,

чтобы с подпочвой срастись, за которой напрасно поспеть я

силюсь в сезон деревенский… Случится: раскроется сад,

месяцы вьюг пролетят – и природа подарит соцветья

яблонь и вишенья, преобразив затяжной снегопад

волею высшей, пускай не без нашего тайного спроса,

в белое с розовым – в хрупкую, нежную майскую пыль,

в помолодевший пейзаж, что вошел в поседевшую осень,

где с малышом в недалекой Москве замоталась Рахиль.

Все впереди-позади: и побег, и года чужеземья,

каша чужих языков и родного рокочущий стих,

весны и зимы опять, возвышенья и снова паденья,

временный кров бытия, где надежды кроить на троих

невозвращенцев туда, возвращенцев отпетых оттуда,

сход обмелевших снегов, одуванчиков пух, листопад —

круг убывающих вех: рождество сквозь распятья, простуды,

веры, казалось, уснувшей навеки, живой постулат.

Все впереди-позади: и бездарная власть, что в ответе

всей бездуховности, где не расчислить кровавых улик.

Все в Рождестве: первый солнечный луч, первый ветер,

новопришедшего в кризисе нашем оправданный крик.

Вот и опять Новый год, и опять по минутке скупые

день приближает намеки на бой за не вечный покой,

хоть иногда и сползает в старушечий сель ностальгии

по босоногому детству, лирический где мой герой

тоже застрял… Неужели же век, по которому речь я

строил в надеждах наивных, слегка по верхам пробежав,

спишется чьим-то кивком? Неужели же тысячелетье,

что разбазарили сами в подделке законов и прав

без пониманья Того, с кем, казалось, я тоже был связан

в общих как будто яслях, в общих думах один-на-один,

так и пройдет, как всегда: мол, никто никому не обязан?

Но хоть и жду: в Рождество вдруг поманит оставленный сын,

резким дежурным звонком упокоит хандру до апреля,

где мне подкинуть еще пару строк к уходящим кругам —

нечего ждать от небес, сами тянем к последней неделе,

что называют страстной по Нему ли, по брошенным нам,

или не брошенным – лишь подходящим к границам ухода

по завершенье пути, чтобы чье-то пришло Рождество

идущих за… Не самим ли, воскресши, за сменой погоды

и глубины-пустоты ощутить наконец- то сродство

с тягой земною упорных корней, и ветвей, и стволов, и

голубизны или туч, непростой предрекающих век

там, где над спящим младенцем звезда или морды воловьи

снова, как прежде, склониться пришли, «ибо се человек…»