Читать книгу Избранные стихи - Лазарь Соколовский, Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 35

И эта дорога пройдена, как и та,

которой сошли на Землю в приволжском граде,

когда война полыхала чего-то ради,

а нам улыбалась рождественская звезда.

Мир, полный абсурда ль, какого-то смысла, не ждал,

лишь хитро подмигивал, как достоевский Порфирий.

Мне было два года, а брату – уже четыре,

когда ворохнулась память, чтоб позже в провал

сползти до нынешних, где остается впрок

держаться за край подуставшего сердца слева…

Был дом, и садик, и мальчик соседский Сева,

собака в будке и праздничный скудный пирог.

Не помню деталей, не помню смертей и ран:

не столько дни в этом ретро – год к году приравнен,

но ясно помню: когда закрывали ставни,

несло в какой-то неведомый океан,

в реальность вымыслов, что сольются потом

в сухую форму спектакля – уже не сказки.

Как Синяя Птица все ярче к развязке,

чуть позже казалось нам: двинемся напролом

сквозь войны, волны, катящие скучный быт —

смотри, родители как ковыряют вилкой

картошку лет… Но мы-то не станем былкой,

докажем – не этим каждый быть может сыт,

есть пища иная… Пока ж кривизна зеркал

уже соблазняла дверцей волшебной кареты,

хоть взгляд голодный шарил по стеклам буфета

и трехколесник наш сиротливо стоял

у двери. Гремели зенитки, в дома тишину

несли треугольники писем, людские пропажи,

как детские годы сходили нежным адажио,

так мир застывал в жестоком двойном плену.

Что брат мне тогда? В прожилках памяти – враг

в упрямой, частенько сопливой возне за игрушки,

где шли свои рукопашные, танки и пушки,

пока не растащат старшие… В зимний мрак,

где нечисть таится за дверью – скорее друг,

с которым в бомбежках редких боялось легче,

где в сборищах в наши рожденья рядились в певчих,

на стуле обнявшись стоя под рюмок стук…

От тех видений далеких – какие-то облака,

которые память наносит с попутным ветром,

и что здесь лукавство, и что отражением верным

вернулось – свидетелей нет, осталось векам

судить, что вправду было и что хотелось, чтоб… но

реальность построже – течение Волги круто.

Забылось к примеру, каким бежали маршрутом

купаться, но помню: ступни потеряли дно —

и темень вязкая… Так иногда во сне,

сегодняшнем хоть, зримом так, будто вскрыты вены,

сквозь стены годов остался мальчишкой военным

мой брат, чтобы что-то добавить из прошлого мне.

Тогда уже взрослый, всегда взрослее, чем я,

всегда ведущий за резкость, упорство воли.

Где память не тянет: совсем не помню в застолье

несытом нашим, когда садилась семья

за стол обшарпанный, вечно больная мать

угрюмо пряталась за борщом или кашей.

А то вдруг вприпрыжку всплывают школьные наши

прогулы и шкоды, хотя не дружили опять.

У каждого свой сюжет для игр, комсомол,

свои приятели, грешные сны и вериги

пробившихся склонностей, первые взрослые книги

и споры при том за единственный письменный стол…

Начало братства приходит позже, когда

поймешь: одному в этом мире совсем не просто.

Вот был бы друг, не подруга (подруга – остров,

куда загоняет нас грешных страстей нужда),

с которым вместе пройти было свыше дано

трудов материк, равнодушный к слезам и к поту…

Так мы сошлись в Ленинграде, где брат работал,

а я приехал впервые упиться сном

стреноженных рек и каналов, чтоб на потом

вписаться в профиль расплывчатой белой ночи.

Не помню – на Мойке ли, Пряжке – при равных прочих

сошлись… Вне искусства каждый из нас скопидом

в деньгах ли, в любвишках. Но здесь, внутри, где умом,

а, может, и промыслом, словно в голландской поэме,

воочью увидеть, как вздыбив коня надо всеми,

проспекты и линии вел основатель… Пером

описано, вроде, подробно, чуть укоротив

чужие влияния: были на собственном росте!

Что мне-то – я будто в город родной не гостем

в общагу к брату приехал, где майский срыв

бессонницы, ритм шагов и стихов,

мосты разводные и нас сводили теснее.

Пусть век минувший замыливался бронзовея,

а все не мешали ни Сидоров, ни Петров —

соседи случайные. Вынужденный бардак

мужского сожительства таял за спинкой стула,

откуда из высшего шло: «… ждал, но не оглянулась» —

хоть Сидоров в хоре с Петровым: «Да мать вашу так!

заткнитесь!» И мы засыпали под утро с грехом

на узенькой койке вдвоем (что же – не было лишней),

чтоб в восемь спешить в Комарово, где ранние вишни

спешили процвесть за ахматовским поздним штрихом.

Отсюда наш суетный день наполнялся иной

тщетою, где связи – спасибо за то лениградству! —

смещались в иное, чуть больше, чем кровное братство,

с которым идти развороченной, стылой землей,