Читать книгу Крик в безмолвии - Людмила Шторк-Шива - Страница 3

Рустама мобилизовали из тёплого Душанбе. Родственник предлагал парню скрыться, не идти на фронт.

– Я укрою тебя в горах, будешь жить спокойно, – предложил Амир. – Можешь пасти со мной коз, пока война не закончится.

– Нет, дядя Амир, так не пойдёт, – отвечал молодой патриот. – Родина в опасности, каждый советский человек должен её защищать!

– Молод ты ещё, – вздохнул мужчина. – Наш народ не хотел вступать в этот СССР, нас заставили. И это не наша война. Твоя мать, конечно, русская, но ты принадлежишь и нашему народу. Так что тебе решать, кого ты назовёшь «своими».

– Дядя Амир! Как вы можете?! – поразился Рустам, невольно оглядываясь. Он прекрасно знал, что за подобные речи можно лишиться жизни и не уходя на фронт. – Мы же все граждане СССР.

– Пойми, родной. Я очень хочу, чтобы ты был жив. И это единственное моё желание. Другого Рустама у меня не будет, хотя племянники ещё есть. Ты для меня – особенный!

– Дядя Амир, я вернусь, обещаю! – горячо ответил парень.

– Ох, если бы ты мог такое обещать! – горестно вздохнул мужчина. – Твой отец слишком мало прожил после мобилизации. Никто его там не спрашивал, обещал ли он вернуться?

Лена, со слезами провожая сына на войну, положила ему в карман листок бумаги с написанным на нём девяностым Псалмом. Она уже потеряла мужа, и трепетала за судьбу подросшего старшего сына. Бедная вдова готова была сделать что угодно, лишь бы сохранить своих детей. Именно она уговорила Амира, старшего брата её мужа, поговорить с сыном. Но Рустам был уверен, что должен идти на фронт.

Рустам только в раннем детстве ходил с матерью в собрание верующих. Но когда пошёл в школу, и над ним стали смеяться, больше не посещал Дом Молитвы. Необычный для этой местности брак русской женщины и таджикского парня, явился следствием их веры. Фарход стал христианином, и основная часть его родства отказалась от него. Но молодой человек получил много новых братьев и сестёр, теперь уже не по крови, а по вере. В церкви он также нашёл свою любовь, и они прожили в счастливом браке почти двадцать лет. Но на Фархода пришла похоронка через три месяца после мобилизации. Жене и всем родным оставалось лишь гадать, что же с ним произошло?

И вот теперь приходилось провожать старшего сына. После Рустама в семье были три девочки, и Лена надеялась, что ужасная война закончится, когда подрастёт средний из семи детей.

Уже в учебке Рустам понял, как относятся русские к тем, кто не принадлежал к их национальности. К своему ужасу, Рустам нередко говорил во сне. И солдаты очень скоро это выяснили. В юности, когда парень начал втайне покуривать и делать то, что огорчало родителей, мать никогда не спрашивала его ни о чём, когда он вечером приходил домой. Она ждала, пока сын заснёт, и начнёт бормотать во сне. Тогда она спокойно подходила к нему и расспрашивала. И Рустам сквозь сон честно отвечал на все её вопросы. И утром ему предстоял серьёзный разговор с матерью или отцом, пока тот был жив.

Что только ни делал Рустам, чтобы не выдать себя, он даже рот себе завязывал платком. Но мама подходила к спящему сыну, осторожно снимала платок и продолжала ждать, когда тот заговорит.

Солдаты тоже довольно скоро узнали эту особенность Рустама. И утром на него сыпался целый град насмешек.

– Что, чурка, по родному жаркому Душанбе скучаешь? Персиков сочных захотелось? – хихикал один.

– А девушки у вас какие! Ах, пэрсик! – ржал другой. – Какие щёчки, какие прелести, – парень показывал на себе округлости грудей, – ну прямо пэрсик, или как ты там говорил «гранатовые яблоки». Ах!!! – заливались смехом все.

Рустам уже немного научился контролировать эту ужасную для него способность. Он знал, что не расскажет ночью того, о чём не думал днём. И поэтому он старался совсем не вспоминать предложение своего дяди о том, чтобы сбежать от армии. Ведь дядю могли арестовать даже теперь, когда Рустам отказался оставаться дома.

Ужасные прозвища и насмешки сильно обижали его, но больше всего он боялся за своих родных. Ведь ему было что скрывать.

После «учебки» Рустама отправили на фронт в пехоту, на передовую. Ещё перед отправкой он не раз внимательно прочитал листок, что дала ему мама.

– Мама, мамочка, мне очень страшно, – едва слышно шептал он, читая листочек в укромном уголке. Он знал, что любая религиозная литература запрещена, даже если она переписана рукой матери. – Я не знаю, может ли твой Бог помочь мне, но я так надеюсь, что твоя молитва выведет меня из того кошмара, куда я отправляюсь.

Уже сейчас Рустам жалел, что не согласился на предложение дяди. Ведь там, дома, у него были сложные, героические представления о войне. Но даже здесь, в учебке, он много услышал из реальностей фронтовых будней и думал о том, что совершил ошибку, отказавшись от совета старшего. Тем более Рустам ясно ощутил на себе презрение к нему и его народу. Он увидел, что для русских таджики казались каким-то диким племенем, которое они и людьми-то называли «с натяжкой».

«За кого же тогда я должен воевать?» – невольно задавал себе вопрос новобранец.

Но теперь уже поздно было что-то менять. Рустам ужаснулся, когда командир, готовя их к отправке, сказал:

– В плен не сдаваться! Биться до последнего патрона! Но последний патрон беречь для себя.

Парень вдруг понял, что для командования все они, включая русских новобранцев, – лишь «мясо», средство достижения цели. Не люди с уникальными судьбами и характерами, а лишь «шестерёнки» в машине войны. И он снова вспомнил дядю Амира, его отары коз в горах и тихую жизнь.

– Дядя, дядя, как же я был самонадеян и глуп, – тихо вздыхал он украдкой от всех. – Теперь я должен идти и обязательно умереть, но я даже не знаю, за что? Ведь мой дом немцам не нужен, а для русских я совсем не брат, как мне говорили. Я – только существо третьего сорта, которое они едва терпят.

Но первый же бой стёр все различия, как национальные, так и разницу в образовании. Бойцам показалось, что они оказались в аду. Вокруг взрывались снаряды, а командиры звали вперёд. Да и куда ещё бежать, если позади идёт «заградотряд» и отстреливает тех, кто повернул?

Рустаму стало понятно, почему Красная Армия перешла в наступление. Кому-то пришла гениальная по простоте и жестокости идея. И теперь бойцы не думали об отступлении, готовые броситься на амбразуру, только бы прекратить агонию бесконечного страха за свою жизнь. Будешь бежать вперёд – может быть хотя бы в герои запишут, а умирать по любому придётся.