Читать книгу Крик в безмолвии - Людмила Шторк-Шива - Страница 4

Рустам убивал и не один раз. Люди не осуждали его и себя за эти убийства, напротив, нередко с гордостью считали, сколько «фрицев положили» сами, или сколько убили их друзья. Эти цифры были предметом гордости. Но Рустам не мог примириться с мыслью, что стал убийцей. Он хорошо знал то, во что верили родители, и совесть не успокаивалась от мысли: «Если не я, то меня бы убили». Он всё равно не сомневался, что давно перешёл «в стан убийц», после первого удачного выстрела.

И всё же убивать издалека оказалось проще. Однажды, добежав до вражеского окопа, он скатился в него и вдруг увидел прямо перед собой лицо молодого немецкого солдата, совсем юного, возможно такого же новобранца, каким был он сам. Парень растерялся на мгновение, и Рустам опередил, уложив его точным выстрелом. Но когда немец медленно сполз, Рустама стошнило. Он много дней не мог забыть детское удивление в лице паренька, осознавшего, что его только что убили, и жизнь закончилась. Молодой организм не мог допустить этой мысли, отказываясь принимать ужасную правду.

По ночам Рустам просыпался в холодном поту, видя перед собой это лицо. Но потом его сердце ожесточилось. Он научился убивать.

Его отряд отвоёвывал километр за километром, Красная Армия наступала. Но однажды его подразделение оказалось в окружении, и их взяли в плен. Рустам, да и остальные ребята его взвода, не смогли покончить с собой, как учил командир.

Дальше был лагерь военнопленных: сначала на завоёванной территории СССР, затем их перевезли в Германию. Условия были адскими – скудный паёк, состоявший из водянистого супа из брюквы и хлеба с мякиной, приводил к истощению. Многие умирали от голода и болезней: тиф, дизентерия косили ряды быстрее пуль. Пленных держали под открытым небом или в бараках без отопления, на непосильных работах – рытьё траншей, строительство дорог под ударами надзирателей. Трупы сваливали в ямы, а живые скелеты продолжали трудиться, пока не падали. Холод, голод и непомерный труд стали их постоянными спутниками. Многие из пленных надеялись, что их страна попытается забрать своих, но они напрасно надеялись. А их правительство вело себя так, будто их вовсе не существовало. Будто они на самом деле «оставили последний патрон для себя».

После победы СССР в войне, Германия передала пленных своим. Солдаты радовались как дети, когда их загружали в вагон. Но каково же было их разочарование, когда вместо дома их отправили в Сибирь, на лесоповал, как изменников родины.

Те, кто находились рядом, почему-то получили разные сроки, хотя вина у всех была одна – что они не убили себя, когда их окружили враги. И всё же, в начале Рустама грела надежда, что скоро весь этот ужас закончится, и он сможет вернуться домой, в родной тёплый Душанбе.

Рустаму дали пять лет, и отправили в Сибирь, на лесоповал. В холодные зимние ночи в бараке он не раз вспоминал жаркие дни родных мест. Ожидая паёк из чёрного мокрого хлеба, от которого сводило живот, и баланду, в которой черви радовали, ведь это была дополнительная порция протеина, он вспоминал запашистые спелые персики на ветках дерева в саду его родителей. Иногда он просыпался от запаха свежеиспечённых в тандыре лепёшек, и не мог сдержать слёз. Бывает, что память о добром времени заставляет страдать не меньше, чем беды, происходящие в настоящем.

Но на рассвете он слышал лишь крик, сопровождаемый отборной руганью:

– Подъём, изменники! Шевелись, или прикладом подниму!

Затем раздавались тихие стоны рядом:

– Я больше не могу!

– Нет, надо вставать, иначе тебя добьют. Надо выжить. Это же не будет продолжаться вечно.

– А что значит «вечно»? – тихо простонал кто-то рядом. – Иногда и неделя может показаться вечностью.

– Молчать! На выход строиться! – орал конвоир, пинками подгоняя отстающих.

На лесоповале зэки вручную пилили кедровые сосны двуручной пилой – тяжёлой, скрипящей, от которой руки немели за часы. Потом топорами обрубали сучья, а бульдозер тащил стволы к месту сплава по реке. Нормы были огромны, за невыполнение – штрафной паёк, уменьшенный в два раза, и карцер.

– Давай, давай, изменники! Работайте быстрее, или баланды не видать! – кричали охранники, прохаживаясь с автоматами.

– Эй, бригадир, твои дохляки опять план срывают! Добавь им жару! – подгонял надзиратель.

Заключённые перешёптывались, медленно шагая в колонне на работу:

– Слышь, брат, сколько тебе дали?

– Десять лет. А тебе?

– Пятнадцать. За то, что в плену был. Говорят, всех нас здесь доконают.

– Выживем, брат. Главное – норму тянуть, а то в дохляки запишут и конец.

На обратном пути совсем не оставалось сил на разговоры.

Рустам ждал, сжав зубы. Он ждал момента освобождения, не сомневаясь, что тот приближается с каждым днём. Ведь срок был назначен один раз, намного меньше, чем некоторым из соседей по бараку, и он не нарушал режима. Значит, скоро он сможет поехать домой. Надо только выжить.

И вдруг, через два года его, как всегда, без объяснений, погрузили в вагон и повезли дальше на север. Это произошло коротким сибирским летом. Ехали долго.

Когда заключённых выгрузили из вагона, и колонна зашагала по полупрогнившим доскам, проложенным по болотистой местности куда-то в неизвестность, у Рустама «засосало под ложечкой» от дурного предчувствия. Вокруг расстилалась тундра с редкими островками непонятной растительности. И он невольно стал твердить слова с бумажки, оставленной матерью, которую он давно уже потерял, но ещё раньше выучил наизусть: «Падут подле тебя тысяча и десять тысяч одесную тебя, но к тебе не приблизится. Только смотреть будешь очами твоими…» Рустам не мог произнести «…и видеть возмездие нечестивым». Ведь он считал себя нисколько не меньше нечестивым, чем те, кто его окружали.

И всё же он очень хотел надеяться на милость Бога, о которой не раз говорили родители, хотя Рустам не мог до конца в эту милость поверить. Ведь его праведный, добрый и верный отец погиб, не успев уехать из дома. Но с тех пор, как он попал на фронт, Рустам жил между отчаянием и надеждой на нечто практически невозможное. И сейчас он вновь вернулся к своей отчаянной надежде.

Скоро доски настила закончились, и ноги погрузились в болотную жижу. Там, на глубине не более чем десять сантиметров, ощущалась твёрдая почва.

– Вечная мерзлота, – с отчаянием произнёс мужчина, шагающий рядом с Рустамом. – За что тебя?

– В плен попал. Мне уже меньше трёх лет осталось, – откликнулся Рустам, будто сам себя пытаясь уговорить.

Незнакомец только с сарказмом хмыкнул, не сказав ни слова. С другой стороны Рустам услышал голос:

– Не может быть! Бывших пленных, тем более с маленькими сроками, сюда не везут. Значит, что-то ещё было.

– Ничего не было. Я не знаю, почему меня сюда отправили, – Рустам вдруг по-настоящему испугался. Он видел, что все вокруг него старше, и явно не первый год в зоне.

– Ну да, все мы здесь – ни в чём не виноватые, – вздохнул третий с явной ухмылкой. – Пережить бы зиму…

Ещё в вагоне, сразу после остановки, через щели проникли мошки. Они были мелкими, и их было очень много. Сейчас, когда колонна тяжело передвигалась по болотной дороге, перемешивая ногами жижу, над ней кружился тёмный рой. Мошка впивалась во все открытые части тела, лезла в уши и в нос. Глаза плохо различали путь. Но конвоиры не дали бы никому отклониться от заданного курса, и поэтому Рустам двигался, лишь изредка приоткрывая глаза, чтобы не наступить на пятки впереди идущему. Уже сейчас вся кожа горела от укусов.