Читать книгу Крик в безмолвии - Людмила Шторк-Шива - Страница 5

«Может быть, все мы бессмертны» – сказал раб.

«Может быть, все мы – рабы» – сказала принцесса.

/Ивлин Во, английский писатель /

Когда колонна дошла до бараков, в ужас пришли даже бывалые зеки. Все понимали, что зимы здесь лютые, температура нередко опускается ниже пятидесяти градусов. Но бараки имели не очень толстые деревянные стены и пол. В бараках стояло по одной «буржуйке» на довольно большое помещение. Каждый понимал, насколько холодно будет зимой.

В помещении мошки сейчас было меньше, но все же достаточно, чтобы она не давала покоя ни на минуту.

– А что мы должны будем здесь делать? Леса нет, валить нечего, – попытался поинтересоваться Рустам.

– Говорят, что будем золото добывать. А костей нашего брата здесь лежит намного больше, чем того золота, что увезли отсюда, – хмуро буркнул один из мужиков, снимая старые кирзовые сапоги, промокшие от болотной жижи.

Сапоги Рустама давно «просили есть», – подошва отрывалась, и он вынужден был привязать её веревкой, так как нечем было пришить. И его ноги промокли насквозь. К счастью, печка была горячей, и в ней еще теплился огонь. Позже зеки выяснили, что летом дрова выдаются только на ночь. Днём никто не топит печь. И всё же прибывшие смогли немного просушить обувь. Ночью с нар слышался надрывный кашель тех, кто жил здесь до прибытия пополнения. Рустам ужасался при мысли, что же будет зимой, если сейчас здесь настолько плохо?

С утра, выйдя на работу, они опустили ноги в холодную жижу, и очень скоро их обувь снова стала мокрой и холодной. Заключенным выдали по кирке и лопате и выделили участок для разработки. Вечная мерзлота располагалась настолько близко, что Рустаму снова стало не по себе. Никогда в своей жизни он не предполагал, что окажется в том месте, о котором только в учебнике в школе читал.

– А что я должен делать? – спросил он у конвоира, получив инструмент.

– Долбить, чурка! – рявкнул тот. – Откалываешь кусок породы, разбиваешь её в труху и смотришь, нет ли золотого песка? Если есть – вымываешь. Самородки сразу отдаёшь мне или другому конвоиру, песок собираешь. В конце смены сдаёшь.

Рустам перестал реагировать на прозвище, которое давали ему везде. Он уже понял, что так русские называют всех людей восточных или азиатских национальностей. Но это лишь подтверждало ошибочность его мечты, стать для русских своим, таким же как они. И только зеки не называли его так. Ведь среди них были люди самых разных национальностей и немало политических заключенных. А это значило, что у многих из них было высшее образование, и они были правильно воспитаны, не разделяя людей по национальному признаку. Такие заключенные ценили личные, человеческие качества и относились к Рустаму хорошо. С политическими заключенными Рустам старался дружить, насколько это было возможно в тех условиях. Среди них немало было очень достойных людей.

Постепенно он научился добывать золото. Если удавалось оказаться рядом с кем-то из заключенных, кто имел опыт, Рустам внимательно смотрел и учился. Если кто-то находил самородок, то получал дополнительную пайку. Поэтому среди заключенных нередко случались драки, если кто-то из более слабых находил кусочек золота покрупнее. Более сильные всегда пытались отнять, чтобы получить доп. паёк.

– Скорее бы подморозило, – однажды произнёс Рустам.

– Не стоит об этом мечтать. Самый ужасный момент, – ответил заключённый, шагавший рядом.

– Почему? – не выдержал Рустам.

– Скоро узнаешь, – устало произнёс сосед по колонне.

Когда первый морозец затянул болотную жижу, оказалось совсем трудно. Ноги нередко теряли чувствительность от холода и Рустам тоже начал кашлять как все. Но однажды ему повезло. Рядом с ним умер заключенный, имевший крепкие сапоги, которые были на несколько размеров больше, чем у Рустама, и он смог снять их первым, так, что не только конвоиры, но и свои не видели, когда Рустам сменил почти новые сапоги умершего на свои – старые. И поэтому никто не стал воевать за «обновку».

Наконец мороз сковал землю окончательно, и ноги перестали проваливаться в мокрый грунт. Ходить стало легче, и сапоги уже не мокли. Но теперь появилась новая проблема. Нужно было найти достаточно тряпок, чтобы замотать ноги от холода, а они были «дороже золота» в прямом смысле. Ведь золото у заключенных появлялось в руках чаще, чем те тряпки, которые они могли бы использовать.

Жизнь всех заключённых давно превратилась в борьбу за выживание. И не у многих оставалось достаточно мужества, чтобы оставаться при этом людьми, не скатившись ниже животного.

Наконец зима вступила в свои права полностью. Начались метели и морозы. Вместе с морозами пришла и полярная ночь. Теперь единственный свет, который люди видели на улице – иногда появляющиеся отблески северного сияния.

Рустам хотел бы насладиться удивительной красотой этого природного явления, но от голода, холода и простуды все чувства притупились. Он ощущал себя роботом, который должен передвигаться, чтобы жить. Ночью все заключенные старались придвинуться ближе к печке, чтобы не замерзнуть. И когда конвоиры утром выносили очередное окоченевшее тело, его место сразу занимали выжившие, особенно если умерший спал ближе к теплу.

Довольно скоро Рустам понял, что его заключение «бессрочно», и он не выберется отсюда живым. Тогда и пришла мысль о побеге. Это была надежда отчаяния. Пусть замёрзнуть, но свободным, чем жить в таком ужасном рабстве.

«Ошейник раба весит больше, чем доспехи воина3» – когда-то скажет писатель и поэт.

Рустам на своем опыте знал, что это так. И всё же, он еще надеялся выжить, и потому стал планировать свой побег, постепенно собирая всё, что могло пригодиться. К счастью, их долгое время не меняли местами, и каждый заключенный разрабатывал свой надел, а конвоиры не слишком часто обыскивали их рабочие места, да и не очень внимательно искали. И всё же, все свои «находки» Рустам прятал так надёжно, как только мог, и старался класть среди камней в разные места, чтобы хоть что-то осталось, если один из тайников найдут. Во всех тайниках он сумел спрятать по золотому слитку, хотя голод диктовал сдать их надзирателю. Рустам не знал, почему удача так часто улыбалась ему? Но верил, что это происходит по молитве его матери, в которую он свято верил.

«Если мама просит, чтобы я вернулся, может Бог даёт мне эти подарки, чтобы я смог оплатить свою дорогу домой» – думал он, быстрым движением пряча в рот очередной слиток.

Затем он смотрел, чтобы надзиратель отвлёкся и прятал слиток в один из своих тайников.

И, наконец этот день наступил. Рустам бежал. Оставшись на прииске в буран, он дождался ухода колонны, обошел все свои тайники и собрал всё, что смог запасти за всё время, затем двинулся на юг, не ожидая окончания непогоды. За время бурана нужно было уйти как можно дальше, а ветер и снег смогут замести его следы, чтобы не было понятно, в какую сторону он ушел.

Рустам знал, что, когда нет ориентиров, человек идёт по кругу. Поэтому постоянно сверялся с компасом, взяв на удачу ориентир на юг, хотя понятия не имел, где находился их барак и то месторождение, на котором они работали.

Рустам не знал, куда приведёт его выбранный путь, мечтал лишь об одном – не оказаться в какой-то момент перед местом, из которого бежал.

В бараке, откуда он бежал, и в предыдущих лагерях, о побегах говорили шёпотом – как о чём-то священном и одновременно проклятом. Каждый знал хотя бы одну историю, и эти истории передавались от нар к нарам, от костра к костру, становясь почти легендами. Они давали слабую надежду, но чаще служили предупреждением.

Рассказывали случай с Иваном по прозвищу «Кузнец» – здоровенным сибиряком с лесоповала, где Рустам отбывал первый год. Кузнец бежал летом, в августе, когда мошка была особенно злой. Он спланировал всё тщательно: накопил сухарей, спрятал топор, даже смастерил из тряпок что-то вроде мокроступов, чтобы не проваливаться в болото. Двое суток шёл по тайге, ориентируясь по мху на деревьях. На третий день его нашли. Собаки взяли след у реки. Когда колонну вели мимо места, где его поймали, все видели: Кузнец лежал лицом вниз, с простреленной спиной, и вокруг него уже кружили вороны. Охрана даже не стала закапывать – сказали, пусть тайга сама разберётся. А заключенным будет в пример, что бывает с теми, кто решился идти против системы.

А ещё рассказывали про троих политических из соседнего лагеря, тех, кому дали «двадцать пять». Это было незадолго до того, как Рустама перевели на север. Они бежали зимой, в сильный мороз, под −50. Решили идти на юг, к железной дороге. У одного из них, бывшего лётчика, была карта, вырванная из школьного атласа и спрятанная в подкладке телогрейки. Они прошли почти сто километров – невероятное расстояние для истощённых людей. Двое замёрзли в первую же ночь, когда кончились спички. Третий, лётчик, дошёл до железной дороги, но там его заметил обходчик. Говорили, что он даже успел поднять руку, прося помощи, но обходчик вызвал наряд. Лётчика расстреляли на месте, а тела двоих других так и не нашли – тайга забрала своё.

Была и другая история, почти невероятная, которую шепотом передавали как чудо. Это случилось далеко, в другом лагере, но её продолжали рассказывать, как волшебную сказку детям. Летом сорок седьмого бежал эстонец по имени Яан. Маленький, худой, но упрямый. Он не пошёл ни в тайгу, ни в тундру – спрятался прямо на прииске, в старой шахте, которую забросили после обвала. Прятался там почти неделю, питаясь остатками пайков, которые сохранил, готовясь к побегу, а иногда воровал у охраны, пользуясь темнотой полярной ночи. Потом, когда поиски утихли, вышел и пошёл вдоль реки, на запад. Говорили, что дошёл до Печоры, там украл лодку и спустился вниз по течению. Кто-то клялся, что видел его потом в Воркуте, уже вольным, работающим на железной дороге. Другие говорили – враньё, никто не доходил. Но эта история жила дольше всех, потому что в ней была хоть капля надежды.

Ещё рассказывали о женщине —Надежде из женского барака на лесоповале, в Сибири, в тех краях, где начинал отбывать свой срок Рустам. Она бежала не одна, с ребёнком, которого родила уже в лагере. Ребёнок был слабый, кашлял кровью. Надежда завернула его в свой платок и пошла ночью через болото. Её нашли через сутки. Ребёнка – мёртвым. Её саму вернули в зону и добавили срок. После этого она перестала говорить. Просто сидела на нарах и смотрела в одну точку, пока не умерла от цинги той же зимой.

Рустам знал все эти истории наизусть. Он повторял их про себя, шагая по насту, чтобы не сойти с ума от тишины и холода. Они были как молитва – и как приговор. Кто-то говорил:

– Бегут только дураки и мертвецы. Дураки – потому что верят, что можно вырваться. Мертвецы – потому что всё равно не выживут.

Рустам не знал, к какой категории может отнести себя. Возможно, пока он принадлежал к первой, потому что был еще живым.