Читать книгу Страсть за решёткой - Мария Вель - Страница 16

Ротвейлер видел, как ей страшно. Осознание того, что ребёнок может унаследовать глаза, такие, как у него, вызывало у неё не просто смутное беспокойство, а животный, первобытный страх.

Он ощущал, как по телу Дианы пробегает дрожь, едва заметная, но для него – очевидная. Он понимал, что Диана будет бояться, поначалу, их ребёнка, бояться видеть в нём его отражение, его влияние. Но он знал, что она привыкнет к нему, привыкнет к этим глазам, которые, он почти наверняка знал, передадутся их общему ребенку.

Это была генетическая метка, та, что передалась ему от собственной матери. Метка, которая превращала его в живое напоминание о прошлом, которое он так отчаянно пытался похоронить.

Но несмотря на все попытки забыть, мать… она была самым родным человеком в его жизни. И передать её черты их общему ребёнку было не проклятием, а актом благодарности, тихим признанием её существования, её любви. Только Диана об этом ничего не знала. Она видела в нём лишь угрозу, лишь опасность.

Ротвейлер смотрел на неё пристально, будто пытаясь заглянуть в самую душу, разглядеть там её истинные чувства, её страхи и надежды. Он видел, как она мобилизуется, как пытается взять себя в руки.

Она быстро отвела взгляд, глядя на свои пальцы, сцепив их в нервном жесте. Она нервно переминала их, не зная, как справиться с этой обрушившейся на неё информацией, с этим осознанием потери контроля.

Затем, собрав последние крохи самообладания, она всё же задала ещё один вопрос доктору:

– А если у него приобретённая гетерохромия, какова вероятность передачи в таком случае?

Врач нахмурилась, словно решая сложную задачу.

– Приобретённая гетерохромия, вызванная, например, травмой или болезнью, не передаётся по наследству. В таком случае, цвет глаз ребёнка будет определяться только генетическими факторами, унаследованными от вас и господина Ротвейлера.

Диана невольно вздохнула с облегчением. Маленькая, слабая искорка надежды вспыхнула в её груди. Если гетерохромия не наследственная… может быть, всё не так уж и плохо. Может быть, она сможет избежать этого постоянного взгляда Ротвейлера в её ребёнке.

Но её слабую надежду развеял его голос, бархатистый, но твёрдый, как сталь.

Ротвейлер наклонился к ней, опустившись на корточки так, чтобы его глаза оказались на одном уровне с её. Он смотрел ей прямо в глаза, проникая в самую глубь её души.

– Не обольщайся на этот счёт, – прошептал он, и в его голосе звучала угроза и обещание одновременно. – Моя гетерохромия наследственная. Я унаследовал её от своей матери. Так что ребёнок с высокой вероятностью унаследует её от меня…

Диана вздрогнула, надежда в её глазах исчезла, сменяясь глухой неизбежностью. Она поняла, что это не просто угроза, что это констатация факта.

Ротвейлер смотрел на Диану и не знал, смирится она или нет, впадёт ли в ярость или нет, но он знал одно, отчаяние – это было последним, что он хотел в ней видеть, пусть ненависть, пусть злобу, пусть ярость, обращённую к нему, но только не отчаяние.

Ротвейлер встал с корточек и, наклонившись, взял её лицо в ладони, вынуждая её смотреть на него. Его пальцы были горячими, обжигающими кожу.

– Эй… где тот злобный волчонок, который так меня ненавидит? Что это за грустная моська, неужели сдалась, раскисла, ты больше не боец? Принимаешь своё поражение?

Диана тут же вспыхнула от ненависти и негодования. Внутри неё взметнулся пожар ярости. Его слова, как пощёчина, вернули её к реальности. Слёзы, стоявшие в глазах, испарились.

В этот момент… она была благодарна ему за это, он увидел это в её глазах – мимолётный, едва уловимый проблеск.

Эта ненависть была единственной её защитной реакцией от него, и он прекрасно это знал. Ему было легче, чтобы она испытывала к нему ненависть, чем если бы она стала совсем отчаянной, сломленной, униженной… хотя раньше он и хотел видеть её такой, хотел её сломленности, хотел уничтожить её, превратить в тень самой себя…

Но сейчас эта месть не имела никакого значения для него, она перестала существовать, и пусть она испытывает к нему лишь её, но это было уже хоть что-то… А на любовь он пока и не надеялся.

Он видел, как её губы дрожат, как она сглатывает ком в горле, чтобы хоть что-то ему ответить. Он знал – сломить её не получится… или получится? Может, и была в ней стальная воля, но сейчас, глядя на неё, он сомневался, что дело только в этом.

Может, он просто не хотел её до конца ломать, никогда не хотел. Возможно, он рассматривал её с самого начала не только как инструмент мести. Когда он её впервые увидел… даже тогда на миг забыл о мести. Он… изначально проиграл.

И сейчас ему хотелось только одного – присвоить её, заклеймить, раствориться в ней, не отпускать никогда. И пусть эти чувства были деструктивными, болезненными, он отчаянно желал её каждой клеточкой тела, каждым вздохом.

Он ловил каждую мимолётную её эмоцию. Всё, кем была и что делала Диана, казалось ему совершенным, идеальным. И теперь это сокровище носит его ребёнка, частичку его, это опьяняло до безумия. Но в душе так же рос страх, страх, что ему придётся отпускать её на процедуры из-за этого чёртового резус-фактора.

Пожалуй, только это было у неё не идеальным. Сама возможность расстаться с ней, отпустить хоть на миг, вызывала в нём дикий ужас. Он видел, как у неё загораются глаза при одной только мысли о том, чтобы вырваться из его дома, из-под его контроля, и он испытывал жгучую ненависть к этим её чувствам.

Но, с другой стороны, если бы она была максимально покорной, покладистой, она бы не заводила его до безумия. Эта странная двойственность разрывала его на части, принося муку и смятение в его душе.

Из собственных мыслей его вывел голос врача. Её взгляд был направлен на Ротвейлера, но в голосе чувствовалась деликатная осторожность.

– Господин Ротвейлер, результаты анализа ХГЧ будут готовы через несколько дней. Мы пришлём электронный ответ на указанный вами адрес, – она сделала небольшую паузу, – и дадим дальнейшие рекомендации. Учитывая очень ранний срок, я бы рекомендовала начать приём витаминов для беременных, содержащих фолиевую кислоту, витамин D и йод. Это крайне важно для правильного формирования нервной системы ребёнка на ранних стадиях.

Диана услышала слова врача словно сквозь толщу воды. Витамины, анализы, формирование нервной системы…

Все эти медицинские термины звучали как приговор, подтверждающий реальность её положения. Она машинально провела рукой по животу, не ощущая там ничего, кроме пустоты и страха.

Врач, перехватив её взгляд, мягко продолжила:

– Если подтвердится, что беременность около пяти недель, то примерно через девять-десять недель нам необходимо будет снова приехать для первого скрининга беременных. Это комплексное обследование, которое позволит нам оценить риски возможных генетических отклонений у плода.

Слова врача прозвучали эхом в её голове. Скрининг, риски, отклонения…

Её охватила паника. Она пыталась представить себя матерью, заботливой, любящей, но перед глазами вставал лишь образ Ротвейлера, его властный взгляд, его собственнические прикосновения.

Она не хотела, чтобы этот ребёнок был связан с ним. Не хотела, чтобы он был копией его, носителем его генов. Она сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Ярость, отчаяние, страх – все эти чувства боролись в ней, разрывая на части.

Ротвейлер внимательно слушал врача, не пропуская ни слова. Он видел, как Диана внутренне съёживается, как борется с собой. Он понимал, что ей сейчас страшно, что она чувствует себя загнанной в угол.

Ему хотелось обнять её, успокоить, заверить, что всё будет хорошо. Но он знал, что сейчас это невозможно. Любое проявление нежности, любое сочувствие будет воспринято ей как слабость, как попытка манипуляции.

Поэтому он просто молчал, наблюдая за ней, готовый в любой момент прийти на помощь, если она этого захочет.

Он знал, что ей нужно время, чтобы принять ситуацию, чтобы смириться с тем, что их судьбы теперь связаны навсегда.

А пока он будет рядом, как тень, оберегая её от всех опасностей, реальных и воображаемых. Ему оставалось только ждать, надеясь, что однажды Диана увидит в нём не только монстра, но и мужчину, способного любить и защищать.

Врач встала из-за стола, давая понять, что визит окончен.

Ротвейлер, не теряя ни секунды, взял в руки Дианин мех, словно тот был хрупким сокровищем.

Он приблизился к ней, поймал её руку в свою большую ладонь, и потянул на себя.

Кожа Дианы обожглась от его прикосновения, и она невольно зашипела:

– Я сама, отстань от меня…

Он будто не услышал её слов, его движения были быстрыми, чёткими, безапелляционными.

Ротвейлер накинул на Диану шубу, его пальцы ловко расправляли мех, будто он боялся повредить нежное оперение экзотической птицы.

Под её прожигающим взглядом он завязал на ней шерстяной платок, тщательно спрятав гладкие, длинные светло-русые волосы под плотной тканью. Он отступил на шаг, оценивая свои старания. Удовлетворение мелькнуло в его глазах, когда он убедился, что Диана полностью одета по погоде.

– Пошли, – прошептал он, вновь беря её за руку.

Но тут же спохватился, вспомнив крутую лестницу, по которой они поднимались в медицинский фургон. Не давая ей опомниться, он подхватил её на руки.

Диана тут же начала сопротивляться, её тело напряглось, выражая явное недовольство тем, что он обращается с ней как с марионеткой.

Но это было не то слово, не то, что он сам вкладывал в свои жесты и движения.

Ему не хотелось, чтобы она оступилась, упала, чтобы с её головы упал хоть один волосок, чтобы с ней случилось хоть что-нибудь, что могло ей хоть как-то навредить.

Но Диана в этих жестах видела лишь собственничество и неусыпный контроль. Возможно,так и было. Но этот контроль был продиктован желанием защитить её, он не хотел, чтобы Диана хоть как-то пострадала.

Выйдя из фургона и держа на руках испепеляющую ненавистью Диану, он проводил уезжающую машину взглядом. В эту же минуту автоматические ворота закрылись, снова запирая его и Диану от внешнего мира, полностью ограждая внешний мир от неё.

Ненависть душила Диану, но где-то глубоко внутри зарождалось странное, пугающее чувство. Его близость, его запах, терпкий и мужественный, вызывали у неё трепет.

Её тело отчаянно желало прижаться к нему, раствориться в его силе, но разум в ужасе отшатывался от этой мысли. Его кожа, горячая и обжигающая, словно притягивала её к себе, как магнит.

Она одновременно ненавидела его и отчаянно желала, чтобы он никогда не отпускал её. Страх перед этой двойственностью был почти физическим, болезненным.

Ротвейлер понёс её к дому, не обращая внимания на её сопротивление. Он чувствовал, как напряжены её мышцы, как она сдерживает ярость.

Он знал, что каждое его прикосновение вызывает у неё бурю противоречивых эмоций. И это, как ни странно, его заводило. Ему нравилась эта игра, эта борьба. Ему нравилось чувствовать её гнев, её ярость, потому что за ними он видел что-то ещё – страсть, желание, отчаянную потребность в нём.

Воздух вокруг них казался наэлектризованным, искрящимся от невысказанных слов и подавленных желаний.

Диана чувствовала себя пойманной в ловушку, в которой не было ни выхода, ни спасения. Она ненавидела Ротвейлера за то, что он сделал с ней, за то, что он отнял у неё свободу. Но в то же время она знала, что эта ненависть – единственное, что её удерживает от полного безумия, от капитуляции перед тем, что она так отчаянно пыталась отрицать.

Он прижимал её к себе, чувствуя её хрупкость и упрямство одновременно. Снова пошёл снег, крупные хлопья медленно кружились в воздухе, оседая на его волосах и одежде.

Ротвейлер, погруженный в свои мысли, почти не замечал этого. Но вдруг, словно молнией, его пронзило лёгкое прикосновение. Диана, будто нехотя, против собственного желания, притронулась к его щеке, обводя пальцами по его грубой коже.

Он остановился, как вкопанный, сердце бешено заколотилось в груди. Он не мог отвести взгляд от её красивых, удивительно зелёных глаз. В них он видел смятение, любопытство и что-то ещё, что заставляло его задыхаться от надежды.

– Это правда, что у твоей мамы были такие же глаза, как и у тебя? – прошептала она, сама не зная, почему задаёт этот вопрос.

Ротвейлер закрыл глаза, словно пытаясь запечатать прошлое, не дать ему вырваться наружу. Прошлое всегда возвращалось, преследуя его, напоминая о боли и утрате.

Он не хотел, чтобы она видела ту тьму, что жила в нём, порождённую его прошлым. Именно поэтому он был Ротвейлером, а не Максом, тем юношей, которым он когда-то был. Но он понимал, что рано или поздно ему придётся раскрыть ей своё прошлое, рассказать ей о себе.

Он снова открыл глаза, и ответил, хрипло, обжигающе, словно слова вырывались из самой глубины его души:

– Да, у меня такие же глаза, как и у неё… были когда-то… и не только глаза, волосы, внешность, я её полная копия, – наконец-то выдохнул он на одном дыхании, чувствуя как сбрасывает с плеч непосильный груз.

Диана нахмурилась, её пальцы продолжали нежно касаться его щеки.

– Как её звали, она… умерла?

Взгляд Ротвейлера помрачнел на миг, на переносице образовалась глубокая складка. В его гетерохромных глазах мелькнула боль, которую он так тщательно скрывал. Он отрывисто проговорил:

– Её звали Виктория, и да… она умерла, точнее, её убили.