Читать книгу Страсть за решёткой - Мария Вель - Страница 5

В полумраке кабинета, будто высеченного из самой тьмы, возвышался Волков Сергей Александрович, человек, чьё имя всегда шептали с опаской – Шрам. Время оставило на нём свои отметины, превратив некогда моложавого мужчину в сурового волка-одиночку, но не смогло сломить его дух. Около шестидесяти лет – возраст, когда многие ищут покоя, для него стал лишь новой отправной точкой в долгой и кровавой войне.

Острые, хищные черты лица, будто выточенные из гранита, выражали невозмутимость и безжалостность. Глубоко посаженные карие глаза, как два тлеющих уголька, хранили в себе бездну боли и неутолимую жажду возмездия. Чёрные, гладкие волосы, тронутые благородной сединой, обрамляли его лицо, подобно нимбу тёмного ангела. Каждая морщина, каждая складка на его лице рассказывала свою историю – историю потерь, предательства и неукротимой воли к выживанию.

Шрам сидел за массивным столом из красного дерева, цвета застывшей крови, отполированного до блеска. В его сильных, жилистых пальцах дымилась дорогая сигара, терпкий аромат которой смешивался с запахом старой кожи и дорогих духов. Он постукивал пальцами по столешнице, отсчитывая секунды, приближающие его к цели. Ритм был ровным, спокойным, но за ним скрывалась буря, готовая вырваться наружу.

Его тело, несмотря на возраст, оставалось подтянутым и сильным. Широкие плечи, крепкие руки, узкие бёдра – в нём чувствовалась порода воина, человека, привыкшего к физическим нагрузкам и опасностям. Под дорогим костюмом чувствовались стальные мышцы, закалённые годами тренировок и беспощадной борьбы за выживание.

Мысли Шрама были сосредоточены на одном – мести. Она стала его навязчивой идеей, смыслом существования, религией, которой он поклонялся с фанатизмом. После смерти жены, после того рокового дня, когда какой-то ублюдок ворвался в его дом и отнял самое дорогое, что у него было, он переродился. Из Сергея Александровича Волкова он превратился в Шрама – воплощение мести, безжалостного палача, вершащего свой суд.

Он стал тем, кто вершит судьбы, кто решает, кому жить, а кому умереть. Его влияние простиралось далеко за пределы его кабинета, проникая в самые тёмные уголки города, в мир криминала и коррупции. Он дёргал за ниточки, манипулировал людьми, устраивал ловушки, и его враги один за другим падали в эту бездну, исчезая навсегда.

И он не отступит. Не только потому, что месть – его религия. Ему это нравилось. Ему нравилось чувствовать власть над жизнью и смертью, нравилось видеть страх в глазах своих врагов, нравилось ощущать, как их жизни угасают в его руках. Это было отвратительно, бесчеловечно, но он не мог остановиться. Месть стала его наркотиком, его проклятием и его спасением.

Шрам выпустил клуб дыма, который медленно растворился в полумраке кабинета. Он поднялся из-за стола, и его силуэт, освещённый лишь слабым светом настольной лампы, казался ещё более зловещим. Он подошёл к окну и устремил свой взгляд на ночной город, раскинувшийся у его ног. В его глазах горел огонь – огонь мести, который никогда не погаснет. Война продолжается.

Полумрак кабинета, казалось, сгустился вокруг Шрама, когда в дверь постучали.

– Войдите, – прозвучал его низкий, хриплый голос, и в комнату, словно тень, проскользнул Давид.

Давид был человеком контрастов. Его лицо, обычно бледное и осунувшееся, сейчас горело каким-то фанатичным огнём. Редкая бородка, тщательно подстриженная, делала его похожим на средневекового аскета, а глубоко посаженные глаза, блестевшие лихорадочным блеском, выдавали неуравновешенность. На его лице, испещрённом мелкими морщинками, читалась преданность, граничащая с одержимостью. Он двигался легко и бесшумно. Его тонкие, нервные пальцы постоянно теребили чётки, висевшие на поясе, словно ища утешения в молитве. В его облике чувствовалась какая-то внутренняя борьба, вечное противостояние между набожностью и жестокостью.

– Сергей Александрович, – произнёс Давид тихим, почти благоговейным голосом, его взгляд был прикован к Шраму, словно тот был иконой. – Вы звали.

Шрам, не поворачиваясь, продолжал смотреть в окно на раскинувшийся под ним ночной город.

– Ну как там мой сын? Ты узнал, как он отреагировал на моё… приветствие? – спросил он, его голос был ровным и бесстрастным.

Давид подошёл ближе, его лицо озарилось какой-то странной, почти болезненной радостью.

– Да, Сергей Александрович. Я передал ваше сообщение через его помощника – Виктора. Он понял ваш замысел, вашу боль, вашу праведную ярость. И сын ваш ответил… он ответил, что месть свершается… ну, вы уже знаете, как она свершается…

Шрам медленно повернулся, и его лицо исказилось в подобии улыбки – скорее оскала, чем проявления радости.

– Месть свершается? Он должен был убить девчонку, а он что… он спит с ней… Он спит с ней, Давид! Усердно, чёрт побери! – в голосе Шрама прозвучало презрение. – Мои люди докладывают, неделями её не выпускает из комнаты. Трахает её, как помешанный. Боюсь, с такими успехами он намерен стать папочкой! Так я учил его уничтожать врагов? Приносить им удовольствие?

На миг в голове Шрама вспыхнул образ сына, в качестве отца. Возник ребёнок, ребёнок от дочери Корнеева. Неужели он недостаточно вбивал в голову сыновьям, что никакие привязанности не приводят ни к чему хорошему? Тем более, привязанности к дочерям врагов! С этим нужно заканчивать немедленно…

– Может, это стоны боли, Сергей Александрович? – с фанатичным блеском в глазах спросил Давид, отрывая Шрама от этих отвратительных образов. – Хотя, признаться, маловероятно.

Шрам немного подумал.

– Достаточная ли это месть, как считаешь, Давид?

Давид замялся, его лицо помрачнело.

– Месть – это сложная материя, Сергей Александрович, – произнёс он, словно цитируя священный текст. – Иногда недостаточно просто лишить жизни. Иногда нужно сломать человека изнутри, лишить его надежды, заставить его страдать… как страдал ваш младший сын, когда его убили. Но в Книге Судей сказано: "Око за око, зуб за зуб". Если он не оправдает ваших ожиданий, то это будет равносильно предательству, а за предательство положена кара. Он должен заплатить за смерть брата собственной кровью.

Шрам внимательно смотрел на Давида, его глаза, как два уголька, прожигали собеседника. Он знал, что Давид говорит искренне, что тот действительно верит в божественное право на месть, в необходимость жестокости и насилия. Но Шраму было плевать на веру Давида. Он использовал его преданность, его фанатизм, как инструмент, как оружие.

– Предательство, – повторил Шрам, смакуя каждое слово. – Да. Предательство не прощается. Но… есть разные способы предательства. Может быть, его жизнь с дочерью Корнеева и есть его наказание. Он каждый день смотрит в глаза дочери человека, который убил его брата. Это может быть адом, хуже смерти… хотя… вряд ли. Судя по докладам, смотрит он совсем не в глаза, а куда пониже, да с таким усердием, что о мести забывает. – Шрам замолчал, задумчиво глядя в пространство. – Но ты прав, Давид. Доверие нужно заслужить, а предательство должно быть наказано. Проследи за ним.

Давид приблизился ещё на шаг, и в его глазах вспыхнул какой-то маниакальный огонь.

– Прикажете убить его, Сергей Александрович? Прямо вместе с девчонкой? Очистим землю от скверны, как сказано в Писании! – Его голос дрожал от возбуждения.

Шрам хмыкнул, отвернувшись к окну. Он задумался. Убить ли сына? Нет… нет, сын не умрёт… так просто не умрёт.

– Нет, Давид, – ответил он после долгой паузы. – Пока пусть живёт… Но эта девка… В общем, мы пока проследим за ним. Что он будет делать… чем он займётся… Скажи, Давид, а ты когда-нибудь замечал, чтобы мой сын кем-то сильно увлекался?

Давид на мгновение задумался, теребя свои чётки.

– Похоть – грех великий, Сергей Александрович. Но даже в падении можно найти искупление. Видеть в дочери врага лишь объект плотских желаний – это проявление слабости. Если он ослеплён ею, то она – орудие дьявола.

Шрам скривил губы в едва заметной усмешке.

– Это очень странно… мой сын, каким бы не был похожим на свою мать, никогда никем не увлекался… так, а тут вдруг эта девка вскружила ему голову, сука…

В голосе Шрама не было гнева, лишь холодный расчёт и лёгкое недоумение.

– Он что-то ещё передавал через Виктора?

Давид посмотрел на него и коротко кивнул.

Шрам поднял бровь, чувствуя, как в нём разгорается нечто, похожее на любопытство.

– И что же?

Давид с каким-то фанатичным блеском в глазах произнёс:

– Он больше никогда не хочет вас видеть… Ваш сын сказал, что вы мертвы для него, представляете? Он не хочет видеть собственного отца, того, кто дал ему жизнь! – Он замолчал, переводя дыхание, а затем, словно поражённый откровением, процитировал: – «Горе тому, кто злословит отца своего и не почитает мать свою! Да будет проклят он во веки веков, ибо отверг он корни свои, и да засохнет древо его жизни!»

Шрам снова улыбнулся, но на этот раз в ней промелькнула тень боли.

– Вот как? Интересно… Мёртв для него, значит… Что ж, может быть, это и к лучшему. Мёртвым не нужно платить по счетам. Мёртвым не задают вопросов. Мёртвые не предают… Или всё-таки предают? – Он повернулся к Давиду, и его глаза снова стали холодными и расчётливыми. – Давид, ты знаешь, что делать. Узнай всё. Каждый его шаг, каждое его слово, каждую его мысль. Я хочу знать, дышит ли он вообще без моего ведома. И, Давид… напомни Виктору, что молчание – золото, особенно когда дело касается таких деликатных вопросов. Пусть помнит, кому он служил.

Давид склонил голову в знак согласия.

– Будет исполнено, Сергей Александрович. Как всегда. – С этими словами он сделал шаг назад, готовый покинуть комнату, но вдруг встал, как вкопанный, будто что-то вспомнил.

Шрам снова приподнял бровь.

– Что-то ещё?

Давид облизнул пересохшие губы, и прошептал:

– Я знаю ещё кое-что… очень увлекательное, я думаю вам понравиться то, что я скажу…

Шрам обошёл стол и уселся в него, проводя рукой по красному дереву. На миг, ему показалось, что это дерево пропитано кровью дочери Корнеева. Его пальцы нежно скользили по отполированной поверхности, словно лаская её, а в глазах появилось мечтательное выражение. Он улыбнулся, прекрасная мысль.

– Так что же ещё, я слушаю?

Давид подошёл к нему ещё ближе.

– Корнеев думает, что вы в Латинской Америке, и он направил ищеек, чтобы отследить вас. Он думает убрать вас, не хочет, чтобы вы добрались до сына раньше него, он намерен освободить свою дочь и отомстить за это.

Шрам снова провёл ладонью по красному дереву, представляя, что это действительно её кровь, липкая, вязкая, пахнущая отмщением. Его пальцы слегка сжались, словно он уже чувствовал её жизнь, ускользающую сквозь них. Просто прекрасно, просто прекрасно.

– Он болван, – наконец произнёс Шрам, откидываясь на спинку кресла из такой же красной кожи. – Он думает что я в Америке? Что он может до меня добраться? Если я захочу приехать к сыну, то никакой Корнеев меня не остановит… но вот самого Корнеева, я хотел оставить на сладкое…

Он снова улыбнулся, будто предвкушая пир из трупов и боли. Его глаза горели каким-то нездоровым восторгом, а на щеках выступил лёгкий румянец. Его помощник снова загорелся.

– Убьём и дочь и отца, и её сестру-близнеца? "Ибо гнев Господень истребит всё племя их", – процитировал Давид, его голос звучал как проповедь.

Шрам закинул голову и тихо рассмеялся. Смех вырвался из его гортани – тихий, но оттого ещё более зловещий. Он эхом отдавался в кабинете, заставляя Давида невольно поёжиться, хотя он и был предан Шраму до мозга костей. Смех не отражался в его глазах, оставаясь холодным и отстраненным.

Внезапно, будто по щелчку выключателя, смех оборвался. Лицо Шрама стало непроницаемым. Мимика застыла – ни тени эмоции, лишь холодная, безжалостная маска. Рот сжался в тонкую линию, а брови слегка сошлись к переносице, создавая едва заметную складку между ними. Любой, кто увидел бы это преображение, невольно бы отшатнулся. Но Давид лишь заворожённо наблюдал, расширив глаза и приоткрыв рот. Он невольно облизал пересохшие губы, словно предвкушая откровение, жадно ловя каждое слово, как пёс, ожидающий команды.

Наконец, Шрам произнёс, и в его голосе не было ни капли эмоций, лишь ледяная расчётливость:

– Мы оставим их в живых… они познают такую агонию, прежде чем… – он сделал драматичную паузу, словно давая словам возможность в полной мере проникнуть в сознание Давида, – …прежде чем моя жажда мести удовлетворится.

Глаза Давида заблестели маниакальным огнём. Он почувствовал, как по венам разливается адреналин, подстёгивая его фанатизм.

– "Ибо Господь воздаст каждому по делам его, и гнев Его постигнет нечестивых!" – процитировал он, вкладывая в каждое слово нескрываемую радость. Голос его звучал как проповедь, произносимая с алтаря, наполненная фанатичной убеждённостью.

Шрам медленно кивнул, словно одобряя его рвение.

– Ступай, Давид. И пусть гнев мой освещает твой путь.

Давид склонился в глубоком поклоне, почти касаясь лбом пола.

– Как скажете, Сергей Александрович. Да будет воля ваша превыше всего.

С этими словами он выпрямился и, не поворачиваясь спиной, медленно, почти крадучись, вышел из кабинета. За дверью его шаги стихли, растворившись в тишине коридора. В кабинете вновь воцарился полумрак, нарушаемый лишь тлеющей сигарой и неугасающим огнём мести в глазах Шрама.