Читать книгу Этажи. Небо Гигахруща - Олег Савощик - Страница 10

Как он там говорил, «по любому вопросу»? Сам напросился.

Шилов если и удивился позднему визиту, то виду не подал. Куда больше его впечатлили принесенные Артемом баночки бурого и бутылка «Краснознаменской». Стол собрали быстро, по такому случаю хозяин даже постелил свежую газету. Жил он один.

Выпили по первой. Шилов откинулся на стуле и блаженно закатил глаза, закусывать не спешил. Задымил папиросой с обманчивой безмятежностью, на самом деле слушал он крайне внимательно, ни разу не перебив.

Артем, подражая чекисту, говорил скупо и только по делу, стараясь при этом прощупывать взглядом выражение лица напротив. Но так ничего и не разобрал за густой щетиной и приспущенными веками. Хорош Шилов, хоть в разведку посылай.

Разлили по третьей.

– Не знай тебя, дружище, решил бы, что тебя особист подослал. С такими-то разговорами.

– А ты меня знаешь?

– Немного.

Артем разогнал дым у себя пред носом, и следующий вопрос сам скакнул ему на язык:

– Почему ты меня тогда не попросил? Пронести таблетки. Ты мог просто попросить.

– А ты бы на моем месте попросил?

– Ну, если все объяснить как следует…

Шилов ждал, улыбаясь.

– Нет, не попросил бы, – сдался Артем.

– Слушай, я ведь хорошо умею людей видеть. Честных и подлецов. А стукача и вовсе хоть в темноте… – Шилов приложил палец к глазу. – Такой вот у меня дар. И под пиджаком твоим я человека порядочного сразу приметил, только его еще вытащить было надо.

С проржавевшего крана капала вода, выстукивая по дну перевернутой кастрюли, моргала висевшая на пыльном проводе лампочка. Весь линолеум на кухне покрывали заплатки, как старые шрамы; стоило задеть их неаккуратным движением стула – и сквозь дыры просвечивал голый бетон. Откуда только берется та самая порядочность среди всей этой разрухи, как просачивается в умы и души, почему одни носят ее медалью на гордо выпяченной груди, а другие прячут под пиджаками, белыми халатами и кевларовыми комбинезонами – вот Загадка, которую стоило бы изучать в НИИ.

– А по вопросу твоему… – Шилов замялся, почесывая макушку. – Оно-то, конечно, нетрудно, человека в Гигахруще спрятать. Куда сложнее пристроить его потом в жизнь общественную. Тут понимать надо: человеку без документов существовать строго воспрещается. Нет бумаг – нет работы, нет работы – нет пайка. Любой донос от подозрительного соседа, любая случайная проверка документов на распределителе… Объяснять, думаю, без надобности.

– Совсем, значит, никак? – спросил Артем упавшим голосом, разглядывая свой стакан. Водка не лезла в горло.

Шилов пустил ноздрями дым и хитро прищурился.

– Не гони ты, есть вариантик. Бабушатник, слыхал про такое? Берется бабка – чем дряхлее, тем лучше, и чтобы обязательно одна жила. И подселяется к ней… новосел. Он ухаживает за ней, моет там, с ложки кормит, одевает, на распределитель бегает. А она взамен ему жить с собой позволяет и не треплет лишнего. Если хорошая попадется, то и биоконцентратом с пенсии поделится. Бабкам, знаешь, многого не надо. Соседям говорят, мол, родственница из далекого килоблока приехала. Специально за бабулей ухаживать. Если сложится, никто копать не станет.

– И много так протянуть можно, бабку объедая?

– Да ты дальше слушай. Есть в Гигахруще умельцы, которые с документами подсобят. Берут недешево, предупреждаю! И работают не быстро. Слишком много инстанций надо обойти, слишком много рож умаслить… сплошная волокита, мать ее так. А пока можно работенку на стороне подыскать, на фермах вон постоянно рук не хватает. Духота, сырость, плесень, сапоги до жопы, сам понимаешь. Если с начальством подфартит, закроет на время глаза, что без бумажки. Зато потом ты заслуженный труженик, полноправный член социалистического общества! Там уже можно и о работке получше думать, и на очередь по распределению жилплощади становиться. Главное, чтобы бабка раньше срока не померла.

– Слишком много удачи выходит…

– А иначе как? – хмыкнул Шилов и закинул в рот кусок концентрата. – Сегодня мы вот с тобой беленькую кушаем да бурый, а завтра у гермы уплотнитель отойдет… Без удачи и нет нас, считай.

– Ну а ты мог бы?.. – От волнения Артем закашлялся, постучал себя кулаком в грудь. – Если гипотетически…

– Конечно-конечно, исключительно гипотетически! – рассмеялся Шилов и выставил перед собой руки, блестящие от жира. Биоконцентрат он предпочитал есть, отщипывая пальцами по кусочку. В следующую секунду невидимая пластинка в его голове сменилась, и он стал до страшного серьезным. – Мог бы. Вот только все, что я тебе говорил… «гипотетически», возможно только со взрослыми. С детьми все не так. Работать они не могут, а жрать им дай, одень. Детей в школу надо. Больше шуму, больше бумаг. Это тебе не таблетки, через КПП их в кармане не протащишь, в детприемник за руку не отведешь, даже если бы я знал, где тот находится. А если их еще и искать будут…

Он требовательно посмотрел на Артема, и тот кивнул.

– Тогда найдут. Как пить дать найдут.

…Павлютин отыскал решение с камнями, дурацкое, непросчитанное решение отчаявшегося человека, прижатого к ногтю. Но отчего-то в последнее время все его дурацкие идеи и замыслы обретали жизнь. Томику вживили камень прямо в мозг, поближе к стимулируемым ядрам, и не синтетический корунд, а настоящий алмаз, который вернул им чекист.

И сегодня мальчик убрал стену.

Сказал, что, если присмотреться, видит скачущие по бетону точки – «жмуриков». А потом моргнул, и стена медблока исчезла, растворилась, как и не было, остался лишь дверной портал с закрытой гермой. Сразу после этого у Томика остановилось сердце. Два часа реанимации, чудо, пляшущее у хирургов на кончиках пальцев, – и смерть на этот раз спасовала. Испытания переносить не стали, Павлютина ничто не могло переубедить, в него вселился алчный дух самосборовой твари, почуявшей близкую кровь. «Прорыв!» – верещал он, потрясая кулаками, скакал по командирской, как одуревшая от говняка малолетка.

Артем продолжал угасать, и разговор с Шиловым лишь подсыпал в душу песка на последний тлеющий огонек. Ему никого не спасти. От себя самого и от удушливой своей беспомощности делалось тошно.

– Ты прости, ладно? – попросил Шилов. Вся его вальяжная легкость куда-то испарилась.

Водку Артем допивать не стал.

***

В голове слегка шумело после выпитого, но это и хорошо – за этаноловым дребезжанием было не услышать собственных мыслей. Квартиру Артем открыл своим ключом, просочился в прихожую и щелкнул выключателем. Прокрался на цыпочках, чтобы никого не разбудить, к их с Таней спальне, осторожно толкнул приоткрытую дверь. Столбик света разлегся на пустой кровати.

В комнате Полины тоже никого. И где их только носит в такой час?

Они его не ждали и наверняка засиделись у соседей или у кого-нибудь из бесчисленных Полининых подруг. Странно только, что не уложили спать Димку. Артем встряхнулся, сбрасывая с шеи холодные пальцы беспокойства.

Деревянная коробка, только недавно покрытая лаком, смотрелась инородно на щербатой, испещренной несмываемыми пятнами поверхности кухонного стола, царапала глаз своей непривычной для Гигахруща новизной. Артем откинул мягко поддающуюся крышку и замер. На плотно сбитой ватной подушечке лежали часы: хромированная булавка единственной стрелки показывала начало полуночи; вся разметка, каждая цифра была объемной, выпуклой – приклеенной к графитовому циферблату, а не отпечатанной. Изящная работа.

Те самые часы.

Из коробки выпала записка, составленная угловатым, геометрически выверенным почерком отца – он всегда хорошо затачивал карандаши и всегда использовал листы в клетку.

«Автоподзавод. “Заря”, 23 камня, нерж., сапф.

Сынку».

Артем слепо присел на край табуретки, не выпуская записки из рук, смотрел на это короткое «сынку», а буквы расползались и складывались в «прощен». Отец всегда говорил, что время нельзя вернуть, но можно починить. Все на свете можно починить.

Что-то забралось Артему в ноздри, поднялось по носовым пазухам, свербя в переносице, добралось до резко повлажневших глаз, защипало в уголках. И легкие будто приобрели в объеме, а вентилируемый ими воздух стал чище, и такая уверенность вселилась под шкуру, такая сила забурлила в венах – кипучая, непримиримая, – что впору самому сдвигать стены. Его раскалило докрасна, как металлическую болванку, ударами молота сбило окалину и шлак – все лишнее, что он так долго таскал с собой.

Артем примерил часы и только тогда вспомнил, что «Заря» работает на двадцати одном камне. Он снова заглянул в коробку и обнаружил под ватой липкую грушу из податливой резины – простейший инструмент часовщика, позволяющий без труда открутить заднюю крышку часов. Долго возиться не пришлось.

Отец придумал идеальный способ спрятать алмазы, чтобы при этом всегда держать при себе, ему даже не пришлось размещать их слишком глубоко в механизме – Артем отыскал бесцветные камни невооруженным взглядом, – а чтобы снять их с клея, достаточно будет их попросту нагреть.

Артем установил крышку на место, радуясь смекалке старика.

Насыщенный кислородом мозг продолжал работать со скоростью ЭВМ. Ослепительно ярко, словно магниевые, горели синапсы, пересобирая детали головоломки. Когда Артем вставал с табуретки, он уже знал, что будет делать, и знание это развеяло его страхи не хуже всякой надежды.

Ноги сами понесли в комнату Полины. Она не шутила, говоря, что хранит заначку под матрасом, толстая пачка талонов едва поместилась во внутренний карман пиджака. Хватит на одно самоубийственное дельце.

Артем поискал глазами, чем бы написать записку, затем вспомнил, что всегда таскает с собой карандашный огрызок. Криво нацарапанное послание с призывом не волноваться и обещанием все возместить оставил там же, под матрасом.

Больше терпеть было невмоготу, и он не стал дожидаться жену с сестрой, как планировал, запер за собой квартиру и даже не сбежал – слетел, едва касаясь ступеней, с шестого этажа на первый. Дальше в соседний блок, бегом, и вот уже стучит кулак в железную обшивку Шиловской гермы.

– Чего расшумелся?

Шилов на пороге казался ничуть не пьянее, чем полчаса назад. Артем бесцеремонно протиснулся мимо него в полутемную прихожую и дождался, пока гермозатвор вновь отрежет их от коридора.

– Вот, это чтобы все подготовить. Будет больше, будет бурый и водка, всё, что скажешь.

Шилов и не взглянул на протянутую пачку, в горле у него забулькало.

– Я же сказал. С детьми никак.

– Только женщина. Я все придумал. Возьми.

Он должен спасти хоть кого-то. Вытащить двоих – это больше, чем ничего.

– Брюхатую? Нет.

– Я все придумал, у меня есть план. Возьми.

Света из кухни в прихожей явно не хватало, воздуха тоже. Шилов молчал, опустив голову, тени накрыли его капюшоном.

– Бери же!

Артем не узнавал собственного голоса, хотелось выть сиреной, рычать порождением багрового тумана. Сейчас ему, всему наэлектризованному, воодушевленному, внезапное капитулянтство Шилова казалось до паскудства мелочным, безобразным. Что же это он, гад, глаза прячет? Так красиво все расписывал, а теперь на попятную?

Нет уж, Гарин, ты его прижми. Наори, если потребуется, всю душу из прохвоста вытряси, в глотку ему эти талоны засунь поглубже, но не отступай.

– Просмотрел ты тогда, Шилов. Ошибся. Не было под этим пиджаком никакой порядочности, сдать я тебя хотел, понял? Вернуться на пропускной и сдать. Потому как с порядочностью не рождаются и вместо рубахи не носят. Это всегда выбор заново, здесь и сейчас.

Долго они стояли в тишине и полумраке, повышая температуру прихожей тяжелым дыханием. Протянутая рука Артема затекла, мышцы будто забили стекловатой, но он решил ни за что ее не опускать, пока сама не отвалится.

А затем Шилов выбрал.