Читать книгу Этажи. Небо Гигахруща - Олег Савощик - Страница 7

Здравствуй, любимый!

Надеюсь, у тебя все хорошо и ты не слишком занят, чтобы писать нам почаще.

Вчера нам привезли оставшуюся мебель. Когда вернешься домой, квартиру не узнаешь! Рассчитываю, что тебе все же выделят отгул. Ты там постарайся, ладно?

В прошлую семисменку ездили с Полиной (она передает привет) по распределителям, поискать какие-нибудь детские книжки. Для Димки, и малышу почитать, когда чуть подрастет. И, представляешь, ничего не нашли ни на пятидесятом, ни на сотом, ни двумя распределителями выше. Один «Культпросвет» и «Глас народа».

А еще мне кажется, что я начинаю толстеть. Не понимаю, правда, это из-за беременности или бурый тому виной.

Рассказывай, как ты, рассказывай, что только сможешь. Соскучилась ужасно.

С любовью, твоя Т.

Из переписки Гарина А.В. и Гариной Т.Н. Вскрыто и проверено сотрудником по особым поручениям С.

Решение: НЕДОПУСК. Ограничить дальнейший обмен сообщениями с целью минимизации отвлекающих факторов для наших сотрудников. Гариной вынести письменное предупреждение за превышение максимального объема знаков, установленного в закрытой переписке.

Заставить Томика повторить свой последний трюк никак не выходило. Ликвидатор тыкал его дубинкой с шокером на конце, жаля слабыми, но болезненным разрядами, трещала ослепительно синяя электродуга. Мальчик лишь беспомощно вжимался в стены, вскрикивая от каждого удара.

А к концу той же смены он спустил свой браслет в унитаз. Никто так и не понял, как ему удалось отпереть застежку, укрепленную двумя винтами. Двадцать миллиграммов изобетона – десятки часов работы Ловушки Смирнова в Самосборе – пропали в канализации Гигахруща.

Наказание не заставило себя долго ждать, часом позже тот же ликвидатор вытащил Томика прямо из кровати, долго бил сапогами. Артем вмешался слишком поздно, мальчика пришлось отправить в лазарет.

Интерна все порывалась его навестить. Едва улучив свободную минуту, она взлетала по лестнице на второй этаж и усаживалась, прильнув к герме медблока – внутрь ее не пускали, – пока кто-нибудь из воспитательниц не приходил ее прогнать.

Артем все чаще вспоминал тот Самосбор и лицо Томика, обращенное к камере. Думал, что даже если Павлютин окажется прав и детям каким-то образом удастся контролировать изобетон… кто сможет контролировать их? Ведь они подобны сырому цементу – все, что на них попадает, оставляет свой отпечаток.

И как распорядятся своей силой те, в ком цикл от цикла крепла обида и ненависть к взрослым?

***

– Вы ведь, верно, шутите, да?

Тарасов, самый известный ученик и некогда первый ассистент нейробиолога Чекранова, был невысоким, большезубым мужчиной средних лет. Волосы его, когда-то, по всей видимости, рыжие, поблекли и напоминали цветом разведенный пивной концентрат. Улыбался Тарасов так, будто еще не понял – на объекте вообще не принято шутить.

– Разве не вы нам полчаса тут распинались, какие высокоточные ваши нейростимуляторы? – спросил Павлютин.

– Это правда, – кивнул Тарасов. – Эти импланты могут воздействовать на группы от ста пятидесяти нейронов, не задевая остальные, точнее не придумаешь. Но вы поймите, одной точности мало. Несмотря на все достижения современной науки, мы еще слишком поверхностно представляем, как в человеческом мозгу формируются эмоции. Например, мы знаем, что за страх отвечает миндалевидное тело. Но оно же вовлекается в формирование негативных воспоминаний, аппетита, рефлексов самосохранения… Или, скажем, возьмем боль. Вы слышали, что осознание боли и страдания от боли – это разные процессы, и за них отвечают разные группы нейронов? Выявить, где какая, весьма затруднительно. А вы предлагаете мне копаться в несформированной лимбической системе детей!

– Отложим боль, она неэффективна, – сказал Артем твердо. – Сосредоточьтесь на положительных эмоциях.

– Пожалуйста! Прилежащее ядро, nucleus accumbens – это радость, счастье, смех. Но здесь же и агрессия, и отвращение. Мне продолжать? Нельзя просто ткнуть палочкой в одну зону мозга и ждать, что это никак не отразится на другой. Такое вмешательство попросту опасно!

– Нам ведь неважно, какая именно эмоция, так? – Павлютин ехидно улыбнулся Артему. – Главное, чтобы сильная. Зажгите одну или несколько, лишь обеспечьте их стабильность настолько, насколько потребуется, о большем мы вас и не просим.

– Не знаю… – продолжал сомневаться Тарасов, вымученно улыбаясь и потирая руки, точно мыл их над невидимым умывальником в операционной. – Мне раньше не приходилось работать с детьми…

Павлютин наседал.

– Слушайте, вы это не нам рассказывайте. Помните того, кто вас сюда привел, здоровенного такого деда? Вот это ему расскажите.

Артем смотрел, как мрачнеет лицо Тарасова, и спрашивал себя: доволен, Гарин? И не совестно тебе еще одного человека в такое втягивать? И себе же отвечал: совестно детей живодеру Павлютину отдать. А нейрохирург выиграет им всем немного времени.

– Когда сможете приступить? – спросил Артем поникшего Тарасова.

– Сначала нужно провести некоторые тесты, – ответил тот севшим голосом. – Дождаться оборудования, ту же стереотаксическую рамку, сделать снимок, рассчитать координаты… Проводящие волокна важно проложить с предельной точностью…

– Вот и славно, работайте! – заключил Павлютин, хлопнув его по плечу. – А наш старший научный сотрудник Гарин вам во всем поможет. Да, Гарин? Он в вашем полном распоряжении, хоть халаты его отправьте стирать. Вы, кстати, в теннис играете?

– И еще одно, товарищи, – робко попросил Тарасов. – Я видел мальчика в лазарете… Мне куда комфортнее работать со стабильными пациентами. Пожалуйста, не бейте больше детей.

***

В теннис Павлютин играл паршиво. Нелепо вцепившись в ракетку из нескольких слоев проклеенной фанеры, пытался «закручивать» шарик без всякой сноровки. Ему постоянно мешал палец. Артем расправлялся с противником без жалости, «резал» наотмашь, с точностью снайпера «вешал сопли». Давно, еще будучи младшим лаборантом, он тратил на теннис все свободные часы – тогда это был лучший способ разгрузить голову.

Павлютин ругался вполголоса и корчил рожи, раз за разом подбирая пропущенный шарик, но упрямо возвращался к столу. Играть-то ему больше не с кем. Пусть он продолжал сердиться на Гарина, но признавал в нем равного. Открыть двери командирской для кого-то из воспитательниц – младшего персонала – ему бы и в голову не пришло.

Конечно, Артем не стал стирать ничьих халатов, у Тарасова имелись свои ассистенты – два рослых молчаливых хирурга. Втроем они оккупировали лабораторию и весь медблок. Порой Тарасов спускался к проходной и подолгу обсуждал что-то по телефону. Артему живо представлялось, как на той стороне провода ради пары детских мозгов собрался целый консилиум.

Чекиста с их последней встречи Артем слышал лишь однажды, голос в трубке мерещился древнее самого Гигахруща. Он просил присмотреться к Павлютину, кому-то «сверху» не понравилось, что их самый опытный сотрудник за столько циклов не догадался до такого очевидного способа с нейростимуляцией. Чекист намекнул: в случае успеха он не отказался бы увидеть во главе проекта новое лицо.

Вот только Артем никакого успеха проекту не желал.

Перед операцией детей запретили бить, и ему самому задышалось чуть легче. Он по-прежнему следил за ними только через камеры и все думал: что мешает ему взглянуть на них глазами того же Павлютина? Воспринимать их просто как нервный узел, который нужно распутать, будто моток кабелей, и подключить в правильном порядке к общей системе. К мертвому бетону Гигахруща.

Но нет, больше не мог. Засело в груди чувство неправильности происходящего, раздвигало ребра до ломоты, до хруста, все ближе подбираясь к сердцу, которое он так берег от слабостей и потрясений. Крыл себя последними словами, что раскис, поддался. Мозг раскалывало пополам, будто электрическими импульсами нейростимулятора.

Пропадешь ты с ними, Гарин, – вспыхивало где-то в левом полушарии, и тут же лимбическая система уточняла: за них? С ними, Гарин, – был ответ, – с ними.

И лишь после отбоя, когда он ложился в темноте, не раздеваясь, на заправленную кровать, чтобы послушать, как этажом выше поет для будущего пленника такая же пленница, в голове становилось пусто и легко.

***

Инга как-то сама выловила его в коридоре, приблизилась несмело и заговорила, уткнувшись взглядом в пол:

– Слушайте, вы простите, я в прошлый раз сказала какую-то глупость и, наверное, вас очень обидела. Я не хотела, правда не хотела, я верю, что вы ждете этого ребенка и любите свою жену. И ребенка тоже полюбите, то есть, конечно, вы его уже любите, это я… а у меня просто не так, вот я и несу всякую чушь. Еще раз извините…

Он не понимал, к чему это, никакой обиды у него и в мыслях не было.

– Та песня… которую вы поете… Что это? – спросил он часом позже, когда они уселись с парой стаканов чая у него в комнате. Инга с интересом оглядывалась по сторонам.

– Не знаю, – пожала она плечами. – В детстве слышала по телевизору, приелось, видимо. Ребенок толкается, вот я ему и пою. Хорошо, что ему хватает одной мелодии, не хотелось бы разучивать еще и слова. Со школы этого не люблю!

Артем едва не признался, что мелодии хватает и ему, что она стала для него настоящим спасением. Что он хотел бы слышать ее почаще.

Позже они встречались еще не раз, иногда он поднимался к ней, иногда она спускалась к нему. Он приносил ей красный биоконцентрат, которого она так ждала, и больше слушал, чем говорил. Она знала много забавных историй – самые банальные казались забавными из ее уст – и анекдотов, половина из которых могла бы загнать в краску даже бывалого заводского трудягу, а другая обеспечить билет в ГУЛАГ. Она напомнила ему, как звучит человеческий смех.

– Вы никогда не жалели, что попали сюда? – однажды спросил Артем, размешивая чай в стакане. Чай он пил без сахара, но ему нравилось, как ложечка постукивает о граненое стекло. Какое-то время комнату наполнял только этот звук.

– Я здесь только ради трехразового питания. Вы разве нет? – улыбнулась Инга. Добавила, чуть серьезнее: – Это было не мое решение, ни к чему жалеть.

Он ничего не сказал, лишь взглядом дал понять, что ждет продолжения.

– Меня не насиловал начальник. – Инга закинула в свой стакан третий кусочек рафинада.

Артем ненароком погрузил ложечку чуть глубже и обжег чаем кончики пальцев.

– В нашу первую встречу я кое-что сказала, вы могли подумать… могли неправильно понять. Меня никто не насиловал.

Она притихла, словно прощупывая границы своей откровенности, глаза ее ни секунды не оставались на месте.

– Он был добр ко мне и ласков. Явно не так добр и ласков, как со своей женой. А когда я забеременела, все вскрылось… Он обвинил меня во всем. Якобы это я вертелась возле него, выпрашивала комплименты и подарки. Я соблазнила. Вердикт профкома был однозначным… О, это отдельная дурость, я даже запомнила: «распутство и хищнический настрой в отношении женатых мужчин не может соответствовать современному образу женщины!» Звучит?

– Ну а с ним что?

– А ничего. Он и дальше начальник, и дальше добрый и ласковый. Для кого-то еще.

Артем провел ладонью по лицу.

– Как же это несправедливо… Как они вообще могли судить вас?

– Вы что, никогда не слышали про половой устав? Пункт двенадцатый: «Класс в интересах революционной целесообразности имеет право вмешаться в половую жизнь своих сочленов. Половое должно во всем подчиняться классовому, ничем последнему не мешая, во всем его обслуживая». Как видите, некоторые тексты я все-таки хорошо запоминаю.

Артему представилось заседание профкома: сурового вида мужчины и женщины опрашивают свидетелей, изучают докладные записки и с напускной важностью обсуждают, кто с кем спит, где и как часто. Его передернуло.

– Ну а дальше… Меня ждало общественное порицание, другой килоблок с тесной прокуренной комнатушкой, работа за сниженный паек и фабрика с одними женщинами. Я упомянула общественное порицание? Женщины здесь лучшие исполнители. Но всего этого не случилось. Ко мне пришли люди, и по ним сразу было понятно, что ко всем подряд они не приходят. Сказали, что запись из моего личного дела попросту исчезнет. Что я рожу и могу быть свободна. В должности меня восстановят, причем в месте поприличней, и метрами жилплощади не обидят. Нужно лишь перенести одну небольшую операцию…

– Но у вас заберут ребенка, – заметил Артем.

– И что? – Ее голосом можно было бы остужать чай. – Я никогда его не хотела и не смогу ничего ему дать.

– Здесь ему будет не лучше.

Ну и болван, стучало ложечкой по вискам, не забывайся, Гарин!

– Иногда я слышу, как дети внизу кричат, – призналась Инга отстраненным шепотом. – Сначала мне говорили, что их просто наказывают. Потом запретили… слушать. И вы мне сейчас ничего не говорите…

– Вас не отпустят. – Он сам не понимал, зачем ляпнул это, слова против воли выпадали из его рта. – Мы нужны им, только пока полезны. Не будет никакой должности и новой квартиры. Как только вы родите, вас в лучшем случае отправят куда-нибудь на вредное производство, чтобы вы никому не смогли рассказать об этом месте.

Инга медленно, очень медленно перевела взгляд с Артема на камеру под потолком.

– Они не пишут звук, – успокоил он.

Глаза ее, и без того узкие, превратились теперь в едва заметные щелочки.

– Опасные вещи вы говорите, товарищ ученый. Лучше дышать свинцом, чем получить его выстрелом в голову. Прошу, оставьте меня. Я устала, мне хочется отдохнуть.

Он встал и вышел, не оборачиваясь, забыв про недопитый чай. Лицо горело, но в остальном теле ощущалась небывалая бодрость. Сегодня он вновь вспомнил, каково это – говорить правду вслух. А озвученная правда, как известно, обретает силу.