Читать книгу Этажи. Небо Гигахруща - Олег Савощик - Страница 9

– Запись номер девять, третья смена с начала нейростимуляции. Интерна. Скажи, пожалуйста, как ты себя чувствуешь?

– Хорошо, замечательно!

– Голова не болит?

– Не-а.

– Ты много улыбаешься в последнее время. Что тебя радует?

– Не знаю, просто. А можно послушать музыку? Гимны по радио. Можно потанцевать?

– Сосредоточься, пожалуйста, и не отходи от микрофона. Вернись на место. Чувствуешь что-нибудь необычное эти смены? Может, видишь или слышишь что-нибудь новое?

– Нет, только жмурики мельтешат сильнее.

– Жмурики?

– Ну точки такие, если зажмуриться, – жмурики!

– И где ты видишь их сейчас?

– На полу. И стенах. И потолке. Везде!..

Фрагмент записи от 30.03.93; 14:05.

Сколько бы Павлютин ни возмущался, что его радикальным испытаниям не дали ход, вынужденно признавал идею с нейростимуляцией толковой. Если представить детские мозги как сложный передатчик, то с вмешательством хирургов настроить его на резонанс с изобетоном Гигахруща удалось куда точнее.

Дети после операции изменились, их эмоции воспламенялись моментально и горели ярко, как бикфордов шнур. Резкие смены настроения мешали им сосредоточиться на занятиях, а бурные всплески порой загоняли в ступор бывалых воспитательниц. Сам мир для них стал другим, привычные еще вчера вещи теперь воспринимались совсем иначе, куда тоньше и острей. Все живое и естественное в них теперь подчинялось волоскам проводников в черепной коробке.

Интерна могла рассмеяться без всякого повода и хохотать до слез, до судорог и спазмов. Так, что ее не удавалось успокоить. Но стоило отключить нейростимулятор через дистанционный пульт, и она сразу – буквально по нажатию кнопки – впадала в глубочайшую апатию, переставая реагировать на происходящее вокруг.

Творчество единственное позволяло хоть как-то компенсировать нейронную перегрузку. Интерне больше не нужны были мелки, теперь она могла выводить узоры прямо на мягком, послушном под ее пальцами бетоне. А больше всего ей нравилось создавать стулья. Она долго и пристально смотрела в одну точку на полу, пока из нее не вырастала аккуратная серая ножка. Потом вторая, третья и четвертая. На четыре такие ножки у нее уходило не меньше часа. Дальше она зачерпывала бетон руками – прямо там, где стояла, – и словно из пластилина старательно лепила сиденье и спинку.

Стулья получались кривыми и неказистыми, но с каждым разом она старалась лучше, правя изгибы и пропорции, разглаживая ладошкой шероховатые поверхности. Так увлекалась, что забывала о суточном распорядке. И однажды прокусила палец воспитательнице, которая попыталась отнять ее от лепки.

Томик стал тревожным и раздражительным, беззащитным комком воспаленных нервов на тонких ножках. Он почти ничего не ел и мало спал, его начала пугать темнота, и он постоянно жаловался на кошмарные сны. Он разлюбил черчение, строгость углов и линий теперь вызывала у него паническое удушье. Временами он замирал посреди комнаты или коридора, как приклеенный, глядя в никуда. В поблекшие глаза его набегали слезы.

– Миндалевидное тело?! – Дочитав послеоперационный отчет Тарасова, Артем рассвирепел. – Кто разрешил?!

– Да чего ты кипятишься-то, все согласовано. На самых верхах! – Павлютин не смог сдержать самодовольной ухмылки, но, быстро опомнившись, продолжил спокойным тоном: – Одного через позитивные эмоции, другого через негативные. В интересах всестороннего тестирования, разумеется!

И тут он успел подгадить, и тут умудрился протолкнуть за спиной свою бесчеловечную инициативу. Артем едва сдержался, чтобы его не удавить.

А потом Томик исчез, и его не могли найти больше суток. Поднялся переполох, воспитательницы по десятку раз излазили все углы на трех этажах, Павлютин пил водку и занюхивал кулаком. Лицо его посерело от мыслей, как он будет объяснять чекисту, что они потеряли ребенка на закрытом объекте. На следующую смену кто-то случайно услышал тихий плач из лифтовой шахты. Когда вскрыли двери на минус первом, обнаружили Томика на самом дне, всего пыльного и едва живого.

Каким образом он туда попал, не зафиксировала ни одна камера, но догадаться было несложно, особенно когда он начал пробираться в соседнюю ячейку к Интерне. Прямо сквозь стену.

Дети засыпали обнявшись. После операции они сильно сблизились, будто связанные той разрушительной силой, что гнула и ломала их хрупкие разумы.

Нейростимулятор Томика стали отключать на ночь, а его самого на всякий случай привязывали к кровати, пока он не додумался уйти куда-нибудь подальше.

Отсюда можно уйти, думал Артем, для этого не обязательно просачиваться сквозь стены. Прямо перед его глазами висел монитор с комнатой Интерны и двумя пустыми бетонными стульями. Он ничего не исправил, лишь заменил одну пытку на другую.

А значит, пора было найти третий путь.

***

– Запись номер шестнадцать, шестая смена с начала нейростимуляции. Томик. Ты меня слышишь, Томик? Как ты себя чувствуешь?

– Голова опять болит.

– Что-нибудь еще?

– …

– В прошлый раз ты говорил, о своих снах. Они все еще мучают тебя?

– …

– Томик! Расскажи нам.

– Коридоры. Без лестниц и дверей. Они сужаются, в них тесно, я в них задыхаюсь…

– Продолжай, пожалуйста.

– Мне кажется, я могу их раздвинуть. Только не знаю как…

Фрагмент записи от 02.04.93; 10:15.

Артем продолжал втайне от воспитательниц носить Инге бурый биоконцентрат. Ждал, пока она доест, чтобы забрать пустую банку. Редкие фразы, которыми они при этом обменивались, стоили не больше коридорной пыли.

– Это правда? – спросила как-то Инга, вяло ковыряя любимое лакомство. В ту смену аппетит к ней совершенно не шел. – То, что вы тогда сказали. Когда они получат ребенка… просто избавятся от меня?

Артем и сам не знал, куда деваются матери подопытных, не знал об этом и Павлютин. Спрашивать у чекиста было бесполезно. Стоило ли снова пугать своими догадками женщину на таком сроке? Однако, отметил он, Инга сказала «они», не «вы». Уже хорошо.

Молчание его Инга растолковала по-своему, помрачнела лицом. Не стала доедать, пришлось унести с собой практически нетронутую банку. Вопрос, которого Артем так ждал, но одновременно боялся, вонзился ему меж лопаток в последний момент.

– Вы мне поможете?

А часом позже на объект прибыл с проверкой чекист.

***

Интерна лучилась жизнерадостностью и с любопытством оглядывалась, неустанно качаясь на носках. Под ее ногти забилась серая бетонная пыль. Томик угрюмо поглядывал на взрослых, откусывая по кусочку от торчащей из рукава нитки, то дергал плечом, то крутил головой, словно его донимали чьи-то невидимые касания. Будь активен его нейростимулятор, мальчик явно предпочел бы провалиться сейчас сквозь пол.

Артем еще никогда не видел детей так близко. Никто на них не цыкнул, не заставил стоять ровно. Белые, как известь, воспитательницы вытянулись в ряд, прилипнув к стене.

Павлютин монотонно зачитывал доклад – прямо здесь, посреди коридора; чекист отказался идти в кабинет или командирскую и хотя бы присесть. Слушал с каменным лицом, возвышаясь над руководителем проекта на целую голову. Даже ликвидатор, ожидающий чуть позади, уступал ростом этому гиганту.

Тарасов взволнованно переглядывался со своей командой. Если не считать Инги, персонал всего объекта был в сборе.

Павлютин перестал читать, и на несколько мгновений повисла тишина, такая герметичная, что, казалось, ее и сиреной не пробить.

– Как я понимаю, от цели проекта мы все еще далеки, – заметил чекист.

– Ну, не скажите, – принялся оправдываться Павлютин, – с нейростимуляцией дети куда лучше контролируют свои способности. Есть предположение, что загвоздка в камнях. Отчего-то они не обладают… эффектом, на который мы так рассчитывали. Похоже, изобетон в них не так стабилен, как мы думали, и все же подвержен замедленному распаду…

Павлютин посмотрел на Артема в ожидании поддержки, и тот заставил себя кивнуть.

– Ну так разберитесь, – выплюнул чекист раздраженно. – У вас тут целый специалист по камням! Когда испытания на ЗВС?

– Они еще не готовы… – сказал Артем.

– Нужно еще время, – добавил Павлютин.

– Время, время… Нет у вас времени, товарищи. Кончилось! По ложечке вы его черпали да вычерпали без остатка. Вместе с моим терпением. Сказать, как я вами разочарован, значит ничего не сказать. Сама Партия в вас разочаровалась!

Смысл его последних слов не поняли бы разве что дети, на остальных он обрушился роковым приговором, тяжелым прикладом выбил воздух из легких. Павлютин сдавил двумя пальцами переносицу и зажмурился – можно было подумать, что так он сдерживает слезы. После услышанного никто не осудил бы его за слезы.

– Сосредоточьтесь, – продолжил чекист как ни в чем не бывало. – Два бесполезных образца – ровно на два больше, чем нам нужно. Я хочу, чтобы вы сфокусировались на ком-то одном. А если вам нужна помощь с выбором…

И кивком головы он показал ликвидатору на Томика.

– Застрели.

Рука существа в противогазе – человеком его звать у Артема не получалось – будто жила своей жизнью, отдельно от тела. Одним плавным движением расстегнула кобуру и достала пистолет, толстый палец в черной латексной перчатке отвел курок. Томик не двинулся с места, а вот Интерна вцепилась в него обеими руками. Ее испуганные, непонимающие глаза смотрели прямо в дуло.

– Нет, – поправил себя чекист. – Ее.

Ствол сдвинулся чуть ниже и правее. Воспитательницы лишь сильней вжались в стену, когда Артем шагнул на линию огня.

– П-перестаньте.

– Не уверен, что это необходимо… – хрипло начал Павлютин, но чекист на него даже не глянул.

– Отойди, Гарин. Свой патрон ты еще не отработал.

Голос его заледенел вместе с переходом на ты.

Кто-то ухватил за локоть, потянул. Павлютин.

– Ты чего творишь? – зашипел в ухо.

Пистолет целил Артему в грудь. Отойди, Гарин.

– Оставить одного ребенка без отца, чтобы на секунду продлить жизнь другому. Умно-о… Как это называется, ученый подход?

Артем открыл было рот, но ответить не смог. Он задыхался, перед глазами все плыло, лишь пистолет оставался четким, настоящим. В отличие от руки, что его держала, – дальше запястья сплошное размытое пятно. Отойди, Гарин.

Ноги пока еще держали крепко – их как из бронзы отлили – и Павлютину не удавалось сдвинуть его ни на миллиметр.

– Не дури, кандидат! Я твой начальник, и я велю тебе немедленно…

Подумалось, что ствол, должно быть, холодный. Что пахнет металлом и оружейным маслом. Артем никогда не видел людей, в которых стреляли, но сейчас ясно представил, как свинцовый сердечник в латунной рубашке летит ему навстречу, летит калечить и убивать, как кинетическая энергия гонит пулю сквозь плоть – рвать вены и артерии, крошить хрупкие кости… Да отойди же ты, Гарин!

Павлютин, хитрец, поставил подножку, и вдвоем они растянулись на полу.

Чего Артем не представлял, так это грохота, многократно усиленного эхом коридора, с каким выстрел разорвет его барабанные перепонки. Что-то мелкое шрапнелью полоснуло по щеке. Писк в ушах перекрывал воющих воспитательниц, хирурги согнулись к самому полу, прикрывая руками головы. Павлютин куда-то уполз.

Дети стояли на том же месте.

Пуля вошла в бетонный столб высотой чуть больше метра, расколов верхушку. Все вокруг засыпало серой крошкой.

Ликвидатор прицелился снова, чуть отклонившись, но чекист его остановил.

– Любопытно, – сказал, изучая преграду, которой секунду назад там не было. Которая выросла со скоростью пистолетного бойка. – И кто из вас это сделал?

Дети ему не ответили. Интерна беззвучно рыдала, уткнувшись Томику в грудь, а тот исподлобья следил за ликвидатором. Артем узнал выражение этих глаз.

– Семисменка. – Чекист посмотрел на ученых сверху вниз. – У вас семисменка, чтобы все подготовить. Потом мы заберем детей тренироваться в ликвидационный Корпус, там их способностям найдут применение. Если не хотите махать граблями вместе с ними, работайте.

Оглушенный Павлютин только и мог, что открывать рот и ковыряться в ушах. Артема начало рвать бурой слизью.

Чекист в сопровождении ликвидатора отправился к выходу, но вскоре вернулся с тряпицей в руке.

– Совсем забыл, – сказал он, разворачивая ткань. – Если у вас проблемы с камнями, используйте этот. Не спрашивайте только, где Службе быта пришлось ради него побывать.

И протянул металлический браслет со сверкнувшей крупицей алмаза. Тот самый, что Томик смыл в унитаз.

– Вы меня услышали. Семисменка!