Читать книгу Этажи. Небо Гигахруща - Олег Савощик - Страница 11

Артем еще никогда не видел Томика таким счастливым. Мальчик с перебинтованной головой сидел в кресле-каталке, кислородные трубки тянулись из его носа, а капельница бесперебойно разбавляла химией его слабый кровоток, и все же он улыбался. Ведь совсем скоро он впервые покатается на лифте.

Павлютин задержался в дверях кабины, хлопая себя по карманам.

– Ты ключа моего не видел?

Вечно он разбрасывал свои вещи где ни попадя. Артем пожал плечами, рассеянность начальства играла ему на руку. Полчаса назад он взял со стола в командирской забытый ключ и незаметно передал Инге вместе с новой порцией бурого биоконцентрата.

– Поехали, у меня есть.

Лифт им разблокировали совсем ненадолго, и Павлютин был вынужден сдаться. Сопровождающий их ликвидатор нажал кнопку семнадцатого этажа.

– Думаешь, самый умный? – едва слышно проговорил Павлютин, подпирая Артема плечом, когда кабина не спеша поползла вверх. – Думаешь, мне по камерам ничего не видно?

Артем прикрыл глаза, сильнее вжимаясь в обшарпанную стенку и лихорадочно соображая, что ответить и не поздно ли вообще хоть что-то говорить. На поверхности тьмы плавали цветные круги. Все, Гарин, допрыгался?

– Я все еще твой руководитель, а ты мне подчиняешься, – продолжал цедить Павлютин. – И нарушения должностных инструкций я не потерплю. Или ты специально нарываешься? Мне плевать, какие вы там шашни водите с подопытной, хоть второго дитёнка ей потом заделай, но я запретил кормить ее бурым.

Артем дождался, пока сердце вернет себе прежний ритм, и так же тихо спросил:

– Почему?

– Правда не слышал или прикидываешься? – Павлютин покосился на него, добавил чуть мягче: – Подробностей не знаю, говорят, были исследования… В редких случаях бурый дает побочный эффект, какой-то элемент в составе может нарушить развитие плода.

– Насколько редких?

– Я сейчас не риски собираюсь просчитывать, я тебе говорю о прямом нарушении…

– Виноват, – перебил Артем, не чувствуя себя ни виноватым, ни заинтересованным больше в этом разговоре.

И откуда ему было знать? На этикетках такого не пишут. Беспокойство его никуда не делось, наоборот, по бензиновой пленке вот-вот грозила пробежать искра. Перед глазами встали доверху забитый консервами холодильник и Таня, ковыряющая вилкой багровую массу.

Образы унеслись, едва открылись двери, сейчас нужно было сосредоточиться на другом.

На семнадцатом ожидал отряд из четырех тяжеловооруженных ликвидаторов – настоящий конвой. Ученых с подопытным повели бесчисленными техническими коридорами, подальше от распределителей, жилых этажей и лишних глаз; крепкие бойцы без труда поднимали коляску с ребенком по лестницам. За все время в пути никто не проронил ни слова.

Лицо Томика расплывалось в улыбке всякий раз, как они занимали новый лифт, он восхищенно оглядывал загаженные, исписанные кабины и вслушивался в сопутствующие движению скрипы, стуки и треск.

– А можно кнопку нажать?

Павлютин с ликвидаторами не отреагировали, Артем разрешил.

Если дети – это судьи нашего завтра, думал он, если они будущие критики воззрений наших и деяний, то вся их проектная команда уже заработала на свой приговор, не отмоешься. И меньшее, что они могли сделать, – дать наконец ребенку покататься на лифте.

Закружилась голова. Позади, на объекте, вот-вот все начнется. Может, уже началось. Улучив момент, Инга спустится на первый этаж и ключом Павлютина отопрет командирскую, затем выключит все камеры и запустит систему оповещения – Артем подробно объяснил ей, как пользоваться пультом. Она выждет не меньше трех минут, пока ликвидатор спрячется в свою каморку на проходной, и только тогда разблокирует электронные замки выхода. Никто и не помыслит проверить, настоящая ли это тревога.

Через восемь часов сирены отключатся автоматически, и все решат, что она ушла через проходную, бойцы Корпуса прочистят весь килоблок, заглянут в каждое помещение, в каждую жилую ячейку на каждом этаже. Посчитают беглянку легкой добычей, которой ни за что не прорваться через КПП. И никого не найдут.

Ведь Инга спустится в подвал.

Павлютин с издевательской усмешкой поглядывал на взмокшего Артема и его треморные пальцы, но ничего не спрашивал. Переживания слабовольного коллеги он, по всей видимости, списывал на близость кульминации их исследований.

Но Артем был далек от грязных лестниц и трясущихся, скрипучих кабин. Чем дольше он следил за перемещениями Инги через камеру своего воображения, тем явственней видел все недочеты собственного плана, его скверную неискушенность.

Что, если кому-то из воспитательниц велено не спускать с беременной глаз? Что, если она застрянет в шахте с этим своим пузом или свалится со стремянки и переломает себе все кости? Что, если забудет его инструкции и заблудится в лабиринте? А что, если…

Прочь, Гарин, гони прочь! Ты уже ничем не поможешь, никак не повлияешь, так нечего себя изводить. Хорош герой – если сейчас так перетрухнул, то чего от тебя в будущем ждать, какой опорой ты им станешь? Так, подставочкой хлипкой.

В будущее и впрямь заглядывать было боязно. Шилов сам, когда услышал, поперхнулся папиросным дымом, пришлось ему водкой дар речи возвращать. Но согласился, шельмец, согласился…

Придержит он у себя Ингу, пока она не родит, пока бабушатник нужный отыщется. А там, через квартал-другой, и Таня поспеет с пополнением. Вот тогда шиловский доктор, который ему лекарства «на сторону» выписывает, и сварганит справочку о двойне. Ждал ты, товарищ Гарин, одного, получай дуплетом, принимай поздравления, папаша.

В этой части Артем сомневался больше всего: не дело это, мать с ребенком разлучать. Но выбора не было, да и сама Инга не раз твердила ему, что младенец ей обуза. Останется еще убедительно объяснить Тане все эти выкрутасы, зачем ей к груди чужую кровь прижимать. Вся надежда, что сердце материнское не лифт, грузоподъемность там не прописана.

…Они перекусили всего раз пресным биоконцентратом из тюбиков, ликвидаторы не ели вовсе – не хотели снимать противогазы при посторонних? Томик в своем кресле успел поспать. Десяток килоблоков и без малого пятьсот этажей – дорога отняла добрую половину рабочей смены, прежде чем они остановились перед нужной гермой.

Ржавые потеки тянулись по мятой обшивке, рычаг затвора был то ли выломан, то ли спилен, по контуру пролег толстый, неаккуратный сварочный шов. За дверью надрывалась сирена, и не смолкала она вот уже триста восемьдесят пять суточных смен. Чуть больше цикла назад Самосбор занял этаж соседнего блока и остался.

Артем с мрачной отстраненностью подумал, что они приехали зря. Некого тут больше спасать – ни по ту сторону гермы, ни по эту.

Павлютин запустил нейростимулятор Томика через пульт, и мальчик весь сжался, осунулся, будто из него откачали весь воздух.

– Видишь точки? – нагнулся к нему Павлютин. – Видишь их?

Томик сполз в кресле, растекся лужей, закрывая голову руками. Бинт со лба сполз ему на глаза.

– Ответь!

– Вижу.

– Хорошо. А теперь сдвинь их. Перемести за эту герму.

– Как?

– Ты знаешь, главное попробуй.

– Я устал.

– Я знаю, мы все устали. Сделай это, и мы сразу поедем домой. – Ложь Павлютина как подгоревший сахар на ложке, испорченный леденец. – Сделай, и будешь кататься на лифте, сколько захочешь!

Ликвидаторы ждали на безопасном расстоянии, у лестниц. Павлютин двинулся к ним. Если что-то пойдет не так, разойдутся в стороны перекрытия или рухнет потолок, если исчезнет единственная преграда, защищающая их от Самосбора, трусы сбегут с этажа. Перед гермой остались Томик и Артем.

Какое-то время ничего не происходило, мальчик сдавленно постанывал, лицо его исказила мученическая гримаса, сквозь тонкую кожу просвечивали синие черви вен.

Гул пришел издалека, родился словно в самом сердце бетона, нарастая постепенно, как обороты центрифуги, мелкой дрожью отдаваясь в подошвах сапог, пока не заполнил все пространство; сам коридор стал одним большим проводником, медной трубой для звука, алюминиевой жилой для электрического тока. Артем завороженно смотрел, как осыпается со стен грязно-зеленая краска и бежит по ним рябь, бежит только в одном направлении – к двери.

На мгновение гул перекрыл даже звук сирены… и в следующую секунду оборвался, захлебнулся, не оставив после себя и эха.

Томик в кресле завалился вперед, сложился пополам, уронив руки так, что они практически доставали пола, голова его безвольно болталась, как на ослабленной пружине.

Артем бережно подхватил невесомое ватное тело, устроил обратно в кресле; липкое тепло с запахом металла побежало по пальцам. Кровь из ушей Томика щедро заливала воротник его рубашонки, струилась за шиворот, распахнутые глаза оставались неподвижны. Сирена походила на скорбный плач тысяч покинутых душ.

***

Павлютин отказывался остановиться хоть на минуту, метался, пойманный в ловушку, по кабине лифта. Усталость и разочарование сделали его движения порывистыми, истерично-дергаными, очки едва держались на покрасневшем кончике носа.