Читать книгу Живая сталь - Павел Евдокимов, Ар'лан ис'Дрекхэм - Страница 6

Народ до отказа заполнил зал областного суда: общественники, представители трудовых коллективов, партийные, комсомольцы, профсоюзные работники. Тихо переговариваясь, все с нетерпением ожидали начала заседания.

– Прошу встать! Суд идет! – подала команду секретарь суда Феоктистова.

Вот и судья Юрий Николаевич Пушкин. Крепкого телосложения, представительный, на костылях, с ним два народных заседателя, мужчина и женщина: Гончаров и Василец.

Пока судейские рассаживались, их равнодушно оглядела подсудимая Антонина Ларичева. Без косметики, посеревшая. Глаза большие, красивые, но отрешенно-пустые, словно разбитые окна в брошенном доме.

В подсудимую враждебно вглядывался зал. Но подсудимая не ощущала этой враждебности, не видела осуждающих взглядов, ей было абсолютно все равно.

Единственные, кто проявил к Ларичевой хоть какое-то сочувствие, были женщины в камере:

– Желаю тебе, Тоня, поскорее оказаться на зоне, – пожелала ей рыжая деваха Васька, в драке пырнувшая ножом сожителя. – Поверь мне: там какая-никакая, а все-таки жизнь, а тут, в камере, одна сплошная маета.

Но что это? Ларичева встрепенулась. У судьи нет кистей! Вместе них два больших пальца, которыми он ловко раскрыл папку и принялся перебирать листы.

Мельком она вспомнила про военного летчика Алексея Маресьева, который с раздолбленными ступнями, зимой, в лютый мороз, восемнадцать суток полз по лесам и болотам к своим! И как потом, освоив протезы, добился возвращения на фронт и снова сражался, сбивая фашистов.

О нем, Герое Советского Союза Маресьеве, Ларичева читала в романе Бориса Полевого «Повесть о настоящем человеке», по которому писала школьное сочинение. В романе, правда, у героя фамилия чуть изменена, но это не имеет значения.

«Однажды Комиссар нашел статью об одном русском летчике, который смог летать без ступней ног, и подал прочитать ее Алексею.

“Здесь про тебя написано”, – пробасил он. Мересьев прочел заметку несколько раз и задумался над ней. “Прочел?” – хитро спросил Комиссар. “Но у него не было только ступней“, – возразил Алексей. “Но ты же советский человек!” – воскликнул Комиссар.

Алексей думал об этом всю ночь, а утром решил: “Буду! Буду летать! Ведь я советский человек!”

Комиссар умер неожиданно. С ним прощались со всеми воинскими почестями на артиллерийском лафете, играл военный оркестр. “Хлопцы, кого хоронят?” – спросил кто-то. “Настоящего человека…” Лучше и нельзя было сказать. И Алексею очень захотелось стать настоящим человеком, таким же, как и Комиссар.

Читая этот отрывок, хочется быть похожим на Комиссара. Обладать его огромной силой воли, выдержкой, любовью к людям, к Родине. Это был настоящий советский человек, который Мересьеву и многим другим людям помог поверить в себя».

Так написала Тоня Ларичева в своем сочинении. За него она получила оценку «отлично».

А теперь она – убийца, теперь она – на скамье подсудимых, под караулом. Хорошо, что не в наручниках. Впрочем, какое это теперь имеет значение?..

Ее оживление при виде странных, искалеченных рук судьи Пушкина длилось недолго, и вскоре подсудимая вновь погрузилась в себя. Казалось, происходящее Ларичеву интересует мало или не интересует вовсе.

…Одно из прежних громких дел, что довелось вести Пушкину, убийство офицера Национальной народной армии Германской Демократической Республики, учившегося в Советском Союзе на военных курсах.

Дело могло принять политический оборот, вызвав скандал между двумя союзниками, СССР и ГДР. Но Юрий Николаевич, досконально во всем разобравшись, установил: преступление совершено пьяным ублюдком, которого подбил на это подельник – спекулянт, вор и грабитель.

– Скажи мне на фронте, что я стану судьей и буду защищать убитого немца, не поверил бы, – сказал Пушкин жене, придя домой. – Но то были гитлеровцы, фашисты, а это наш немец, наши немцы, союзники.

– А если бы это был гражданин ФРГ?

– Да, ты права… – ответил Пушкин, – закон перед всеми один. Во всяком случае, так должно быть.

И вот новый громкий процесс.

Судья открыл судебное заседание.

– Слушается дело по обвинению гражданки Ларичевой Антонины Семеновны, тридцатого года рождения, проживающей в городе Кемерово, ранее несудимой.

Голос у Пушкина красивый. С такими данными на эстраде выступать. Хотя, конечно, одно другому не помеха: и суд вершить, и джаз любить.

Так начался этот процесс, за которым следила вся область. Возмущение было столь велико, что от судьи Пушкина ждали одного: вынесения смертного приговора.

То там, то тут разгорались огни народной инициативы: трудовые коллективы принимали обращения в суд, требуя суровой кары, и никто специально не направлял общественное мнение. Оно сформировалось само собой.

Страсти бушевали на улице, возле здания суда, где собирались толпы горожан.

Закончив с обвинением, выслушанным залом в густой тишине, судья закрыл папку и обратился к подсудимой:

– Гражданка Ларичева, обвинительное заключение вам понятно?

– Да, понятно.

– Вину свою признаете?

– Признаю.

– Имеются ли какие-нибудь ходатайства?

– Нет, не имеются.

– Садитесь, обвиняемая.

Словно в пинг-понг сыграли – шарик туда, шарик сюда.

Ларичева осела, опустив каштановую голову. Она, очевидно, хотела одного – чтобы все это поскорее завершилось.

В какой-то момент подсудимая перестала слышать сперва голос Пушкина, затем государственного обвинителя, а вернулась к реальности только после слов:

– Слово предоставляется защитнику – товарищу Падве Генриху Павловичу.

Со своего места, словно пружина, поднялся молодой мужчина – чернявый, с умными, проницательными глазами, небольшими усами и испанской бородкой.

Генрих Павлович – коренной москвич, выпускник Московского юридического института и исторического факультета Калининского педагогического вуза.

Свою адвокатскую практику Падва начал в год смерти Сталина, в пятьдесят третьем. Сначала стажировка в Ржеве, еще стоявшем после войны в руинах, потом самостоятельная работа единственным адвокатом в райцентре Погорелое Городище. Затем Лихославль, Торжок.

Теперь Падва уже работает в самом городе Калинине, по-старому – Тверь, но вот почему-то оказался на процессе в далекой для него Сибири.

Все ждут его выступления.

– Уважаемый судья! Товарищи народные заседатели! – начал Генрих Павлович, и в его глазах загорелся огонечек профессионального азарта. – Государственный обвинитель потребовал высшей меры наказания для моей подзащитной. Но это была обоюдная трагедия, и я постараюсь показать, в каком отчаянном положении находилась Ларичева.

Та, вздохнув, перевела взгляд на большие настенные часы: тик-так, тик-так!

Скорее бы в камеру, а там – в тюрьму.

– Хочу обратить внимание, – продолжал адвокат, – что на иждивении моей подзащитной находятся двое несовершеннолетних детей – сын Егор шестидесятого года рождения и дочь Дарья пятьдесят восьмого года рождения.

Муж – Ларичев Роман Егорович, горняк, погиб в 1962 году в результате взрыва метана на шахте.

Детей Ларичевой в настоящее время взяла на воспитание мать подсудимой – Брайцева Елена Ивановна. Пенсионерка. Тысяча девятьсот десятого города рождения.

В этот момент перед глазами Пушкина на мгновение возникло дорогое ему лицо, возникло и пропало.

Бабушка Оля давно уже дожидалась внука Юру за Ка́линовым мостом.