Читать книгу Ныне и присно - Павел Пономарёв - Страница 11

(Второе письмо баб. Али)

* * *

Здравствуйте, дорогие Лёва, Вера и Надюшка!

Всех вас крепко целую и обнимаю.

Дорогая Вера, письмо и открытку я получила. Спасибо вам большое за поздравления. А я-то вас поздравила телеграммой, но мне пришло в ответ: телеграмму не вручили, и за ней никто не приходит, и дом закрыт. Волновалась я. Но Гена успокоил меня – говорит, может, они в городе празднуют Пасху. Но вот открытка ваша успокоила, но не очень, что с папой Лёвой плохо. Ноги сейчас болят у всех. У д. Трофимы последние два года, после инсульта, ходили плохо. Иногда я его таском на себе со двора тащила, если ребят нет никого дома. Он уйдёт во двор, а обратно не может – посидит или постоит. Если бы не этот сучёнок паскудный, имени его даже не знаю, Трофима наш жил, точно вам говорю! Что ему было нужно?! А лицо каменное, ни кровинки в лице – что за каменный гость такой был? Ну Бог ему судья.

Если у папы с головой всё хорошо, то он будет ещё бегать. Здоровья ему Бог надолго оставил!

У нас прошёл хороший дождь, но до этого было 5 мороза – всё цветение погибло, совхозы бурак пересеивают. А как у вас всюду и вообще в огороде?

Милая Вера! помянули Трофима, годовщину. Ходила в церковь, обедню, кутью заказала, читалку нанимала – всё, как положено. 20 чел. было, все свои. Купили ограду, 800 р. Поставили памятник мраморный и гробницу, 2500 р. Цветов насажала. И он мне приснился. Стоит в огороде. А там всё растёт уже, даром, что май. Он говорит, радость какая, вот молодцы!

Суд, значит, был. Признали дом моим. Но в отдел недвижимости, в земельный отдел ещё нужно 350 р. отдать, а я 3 месяца пенсию не получаю. Не знаю, когда всё это кончится. Но дело близится к концу. Надо тянуть до конца. Хочется, чтобы дети на меня не ругались – вот, есть документ. Хотя у них свои дома, они не нуждаются, а отцовская и дедова памяти останутся на всю жизнь. Значится, здесь жили старики Кручинины. Вот такая у меня жизнь.

Целуй Надюшку. Здоровья Лёве, поцелуй его от меня. А тебе, Веруша, большого терпения и сил.

Обнимаю!

т. Аля.

Извините, пишу плохо, потому что плачу и буквы не вижу.

1

Выговорение – это память родства. С прядью волос, с фотокарточкой, со спиленной вишней…

Надо вспомнить имена всех. И произнести их про себя.

Сначала – тех, кто всегда рядом.

Иван, Ольга – родители…

Софья – суженая…

Вера – дочь…

Надежда – внучка…

Трофим, Алевтина…

Потом – тех, от кого у тебя веки веков; тех, кого повторяешь; тех, кто сверху, за твоим правым плечом, выводят перед тобой места, даты, встречи.

Василий, Александра – дед, бабушка…

Егор, Анна – прадед, прабабушка…

Михаил, Анна – прапрадед, прапрабабушка…

Сергий, Феодосия – 6-е колено…

Данила, Матрона – 7-е колено…

Иван, Евдокия – 8-е колено…

Василий – 9-е колено…

10-е колено – <..>.

Всё помнится, всё болит: и на сомкнутых засыпающих ресницах на серых с просинью веках выступит мартовская капля – растаявшая льдинка. Первая тихая весть о весне.

Так уходил Лев Иванович Кручинин – по молодости идейный комсомолец, по путёвке ВЛКСМ попавший на учёбу в Москву, где лекции читали Вернадский, Вильямс, а стихи – Сурков, Демьян Бедный… Потом – участковый агроном. Потом – словесник сельской восьмилетки. А ныне – член Всероссийского общества охраны природы и руководитель юннатского кружка; автор монографии по мелиорации малых рек. Неизданной.

Уходил – немой и обездвиженный, тихо лежащий в углу астаповского домика, построенного им в устье Гущиной Рясы, чтобы, пусть даже и отдалённо, напоминало донское детство.

2

От мощного, разбухшего от постоянного физического труда тела ничего не осталось: белая дряблая кожа обтянула тяжёлые, рассыхающиеся кости. Плечи, как ручки рычагов, торчат по бокам; за ними спускаются лопатки, похожие на голубиные крылья. Рёбра выпирают словно волны шифера на крыше дома. Руки и ноги ветвями, сучьями безобразно разваливаются по кровати, пока их кто-нибудь не сводит вместе. И только лицо остаётся нетронутым уродливой немощью. Черты растворяются и заполняются светом, идущим от лица, свет перетекает в серебряные, кристальные волосы, бороду, закрывающие шею.

…28 апреля, в Великую пятницу, Надя, переворачивая деда и протирая спину, ноги, чтобы не появились пролежни, стала крутить в голове эти две строчки:

Дальше стихи не шли.

А утром 30 апреля, на рассвете (утром на Пасху – всегда солнце), Лев Иванович Кручинин умер.

Хоронили его под колокольный звон: старик Генрих Олегович – выпускник рижской консерватории, отсидевший семь лет на поселении, последний друг Льва Ивановича, почитавший его за астаповского старца, – не мог не исполнить свой долг.

Погребение было скорым. Отец Виталий, рукоположенный полгода назад, исполнял на могиле пасхальные песнопения, совсем не похожие на заупокойные, – с радостью и торжеством.

Панихида теперь будет только на Радоницу.

Отец Виталий заметно волновался: проглатывал окончания слов, сбивался… Закончив, почти бегом направился в сторону церкви.

Вера догнала его, чтобы позвать на поминки.

– Что такое, отец Виталий?

– Знаешь, Вера… никогда ещё в Пасху не хоронил. Алтарь остаётся открытым…

* * *

Накануне сорока дней Вера, готовясь к поминкам, по старой памяти полезла в 23-й том «Большой советской энциклопедии», где отец на странице 532 («Кручёные изделия – Крушельницкий») хранил деньги. Но вместо 16-й и остальных страниц Вера обнаружила тайник. В проёме из вырезанных книжных листов лежала общая тетрадь, исписанная мелким, но каллиграфическим почерком отца. На первой странице – по центру – рукой отца было надписано:

Л. И. Кручинин

ЗАПИСКИ НА ДОНУ