Читать книгу Нить Ариадны - Роман Романов - Страница 1

Меня разбудил мелодичный перезвон далеких колоколов. Он вплыл в мое сознание, когда я уже стоял на пороге повседневной реальности и все же упорно цеплялся за ускользающее сновидение. Колокольный звон был словно мостик между двумя мирами: чем громче он становился, тем яснее я понимал, что еще чуть-чуть – и я вновь окажусь на этом берегу. На миг мне сделалось страшно: а что если я проснусь совсем в другом месте, не там, где засыпал под мирное дыхание Беатрис? Поэтому даже окончательно пробудившись, я еще пару минут лежал с закрытыми глазами – пытался определить, где именно нахожусь. Прозрачный звук колоколов, плеск воды в канале, безмятежное дыхание слева от меня – все говорило о том, что я по-прежнему в Венеции.

Наконец я открыл глаза – электронные часы на прикроватной тумбочке показывали 06:06. Вот он, идеальный момент сделать первый шаг к бессмертию, подумал я и тут же беззвучно хохотнул: мысль показалась донельзя пафосной. Несмотря на абсурдность ситуации, я взял с тумбочки ноутбук, сгреб с пола одежду и на цыпочках, чтобы не разбудить Беатрис, вышел из спальни в гостиную. Там оделся, прихватил с дивана плед и, закутавшись в него, уселся в кресло на нашем балконе – оттуда открывался чудесный вид на Каннареджо.1

Солнце неторопливо поднималось над морем, заливая мягким золотом городские крыши, воду в канале и острую вершину Кампанилы Сан-Марко 2 – именно там звонари первыми начинали бить в колокола, возвещая новый день. Воздух был по-осеннему хрусток и свеж, он прямо-таки переполнял желанием творить. Конечно, я уже давно решил, о чем буду писать, в голове сами собой рождались фразы и целые абзацы, но я все никак не мог найти правильное время, чтобы приняться за сочинительство. А сейчас вдруг понял: момент настал. Когда час спустя на балкон вышла Беатрис, у меня была готова первая страница текста.

– Боже, неужто Слоник начал писать? – воскликнула она по-русски со своим очаровательным акцентом. Поставив на стеклянный столик поднос с завтраком, Беатрис с интересом взглянула на экран. – Дашь почитать?

– Держи, – сказал я и протянул ей ноутбук. – Ты читай, а я буду за тобой наблюдать.

– Это еще зачем? – удивилась Беатрис, садясь в свободное кресло и ставя ноутбук на колени.

– Чтобы понять, насколько все ужасно, – сострил я. Правда, за моим шутливым тоном таилась изрядная доля нервозности: а вдруг и правда вышло из рук вон плохо?

– Ну, как знаешь, – усмехнулась Беатрис и погрузилась в чтение. Иногда она прерывалась, устремляла взор куда-то вдаль, и в это время ее губы безмолвно проговаривали слова из текста. Я молча следил за ее лицом – хотя нет, скорее, просто любовался ею и все никак не мог насытиться.

В создании Беатрис, этого венецианского шедевра, приняли участие по меньшей мере три нации: отец-итальянец передал дочери крупные черты южан и подвижность характера, от матери-англичанки ей достались волнистые волосы золотисто-бронзового оттенка и ироничный ум, а русская бабушка подарила внучке голубые глаза и отличное знание своего языка и культуры. Впрочем, Беатрис в совершенстве владела всеми тремя языками и в разговоре легко переходила с одного на другой.

Что касается ее имени, оно тоже было вполне интернациональным: на семейном совете еще до рождения девочки решили, что итальянский вариант Беатриче звучит грубовато, его русская разновидность Беатриса – как-то неуклюже, поэтому остановились на самой благозвучной версии – британской. Сейчас, ловя взглядом оттенки эмоций, мелькавших на лице Беатрис, я в который раз убеждался, что ей идеально подходит это имя, означающее «благословенная» и «приносящая счастье».

Наконец Беатрис окончила чтение и посмотрела на меня долгим взглядом, от которого мне стало слегка неуютно.

– Что, в печь? – весело поинтересовался я, но внутри весь сжался, будто в ожидании приговора.

– Зачем в печь, – возразила моя благословенная, – ноутбук тебе еще пригодится. Давай сделаем так: я буду читать вслух, а ты внимательно слушай. Потом скажешь, какое впечатление произвел на тебя текст, хорошо?

– Ладно, – осторожно ответил я, не зная, откуда ждать подвоха. – Я весь внимание.

Беатрис стала читать чуть нараспев, будто это было стихотворение в прозе:

Несомненно, Венеция музыкальна в той же мере, в какой музыкально само море, породившее этот город и сообщившее ему ритм своего существования. Музыка начинается, едва ранним утром я покидаю палаццо. Прозрачный воздух вибрирует от острого аромата моря – эта вибрация тут же передается мне, заставляя еле заметно дрожать изнутри в предчувствии радостных ощущений от знакомства с городом. Эту дрожь можно сравнить с колебанием гитарной струны, к которой едва прикасается рука музыканта: звук от касания еще не слышен, но уже видится тень изменившегося настроения.

Ты идешь по набережной и краем глаза ловишь неустанное движение воды в канале. Тело поневоле подхватывает ритм этого движения, и ты незаметно для себя начинаешь раскачиваться в такт древней мелодии моря. К этому ритму внезапно присоединяется другой, рожденный гулким звуком далекого колокола. Твое расслабленное внутреннее раскачивание чуть сбивается, на миг замирает, но тут же настраивается на новый ритм и благодаря ему нарастает, становится шире – ты начинаешь вибрировать уже на волне целого города, где жизнь приходит в движение после ночного покоя.

Как невозможно расписать по часам и минутам ритм-партию морского прибоя, так же невозможно предвосхитить рит жизни венецианской улицы: ее пульсация зарождается стихийно и меняется от такта к такту, превосходя по сложности изощренную джазовую импровизацию. Музыку этого города нельзя предугадать, но ее можно прочувствовать и безоговорочно ей отдаться, как отдаешься волшебным звукам сонаты. И тогда ты вольешься в этот непредсказуемый ритм, став одним из сотен его творцов.

– Ну что, как тебе это на слух? – Беатрис возвратила мне ноутбук и долила в чашку остатки кофе. – Только говори как есть, без врак.

– Не знаю, – довольно неуверенно ответил я. – Мне кажется, тяжеловато, когда не видишь текст.

– И когда видишь, тоже, – не без иронии добавила Беатрис. – Сложные конструкции, много ненужных слов, все как-то архаично и неуклюже. Да еще подозрительно напоминает «Набережную неисцелимых».3

– Наверное, ты права, – кивнул я, слегка расстроенный критикой. – Когда ты читала вслух, я понял, что неосознанно подражаю интонации Бродского.

– Подражание – это нестрашно. – Беатрис сделала небрежный жест рукой. – Хуже, что ты решил дебютировать в жанре эссе: это не та проза, с которой можно в одночасье прославиться. А ты ведь именно этого хочешь, не так ли?

– Ну, может, не в одночасье, – сконфуженно признал я, – но все же неплохо, если бы у меня появился небольшой круг поклонников.

– Тогда давай вместе подумаем, как заинтересовать читателя. – Беатрис поднялась с кресла и составила на поднос грязную посуду. – Пойдем прогуляемся и заодно поговорим о твоих творческих планах.

***

Мы вышли из дома около девяти – идеальный час для прогулок по почти безлюдным венецианским улочкам. Время прилива уже закончилось: вода, на рассвете заливавшая тротуары и парадные ступени домов, спала, и теперь можно было идти, не боясь промочить ноги.

Мы с Беатрис ступали по все еще сырым плитам набережной Каннареджо. Солнечный свет дробился в зеленой воде канала и отскакивал от ее поверхности тысячами холодных искр. Эти световые эффекты и монотонные всплески волн погружали в состояние транса. По моим представлениям, именно таким и был земной Рай.

Дойдя до угла улицы, где первый торговец выкладывал морепродукты на сверкающих кусках льда, мы свернули налево – к открытому рынку с рядом живописных лотков. Нас обогнала немолодая, но энергичная дама в норковой шубе почти до пят: она с грохотом везла за собой огромную клеенчатую сумку на колесах – видимо, собиралась закупить еды на неделю вперед.

– Боже, что за чудная картина! – не смог удержаться я от комментария. –Ну вот как о таком можно не написать?

– Да ради бога, пиши все что хочешь, – фыркнула Беатрис, – только не в виде путевых заметок: их читают единицы и тут же забывают. Ты ведь можешь рассказать о своих путешествиях и в более занимательной форме. Как насчет авантюрной повести или приключенческого романа? Это точно в тренде.

– Ого, прямо так сразу – роман? – присвистнул я. – Да я понятия не имею, с какого боку к нему подступиться.

– Не поверишь, я тоже понятия не имею, – доверительно сказала моя литературная ассистентка. – Но раз уж ты решил стать писателем, то лучше с самого начала создать что-то вразумительное. Знаешь, за рынком есть неплохое кафе – там сядем и придумаем фишки для твоей истории. Я подскажу общее направление и, возможно, подкину пару идей, идет?

Мы прошли вдоль прилавков с грудами ярких овощей и зелени, миновали стенд с карнавальными масками, а в самом конце рынка остановились поглазеть на представление: женщина-чревовещатель дергала за ниточки марионетку, стоявшую на подмостках крохотного кукольного театра, и утробным голосом произносила за нее слова на непонятном мне диалекте.

– Как символично, – заметил я. – Прямо ощущаю себя этой марионеткой: ты будешь через меня вещать свои идеи, а я – записывать их и выдавать за свои. Что думаешь по этому поводу?

– Думаю, Слоник, что иногда ты ужасный дурак, – ответила Беатрис. – К счастью, довольно редко, иначе я бы тебя давно выгнала к чертовой бабушке…

Мы вышли к миниатюрному кафе – оно притаилось в тупиковом переулке у самой воды. Хозяин уже вынес на улицу несколько столиков: на каждом стояла хрустальная пепельница и ваза с едва распустившейся розой. Мы сели за стол и заказали официанту по стакану флэт уайт.

– Ну так что, откуда будут расти ноги у моей захватывающей истории? – вернулся я к разговору, пока мы ожидали кофе.

– Для начала напомни, в каких странах ты побывал, – попросила Беатрис. – Точнее, скажи, какие из них оставили у тебя самые сильные впечатления.

– Да много какие, – говорю. – Япония, Китай, Индия, Дания, Вьетнам…

– Хорошо, есть из чего выбрать, – одобрительно замечает моя собеседница. – А теперь, недолго думая, вспомни, что тебя больше всего поразило во время поездок – может, какой-нибудь случай сильно удивил или просто запомнился…

– Хм, ладно, попробую, – не очень уверенно обещаю я, но тут же в памяти всплывает одно событие из путешествия по Индии. – Вот, допустим… Как-то раз в Варанаси я попал на уличный праздник, он был посвящен бракосочетанию бога Шивы и богини Парвати – по преданию, в этот день произошло создание Мира. Сотни людей плясали и пели вокруг сцены, на которой находились три фигуры в золотых одеждах и с коронами на головах. Гид объяснил, что это три главных божества в индийской мифологии и у каждого из них своя роль: Брахма – Создатель, Вишну – Хранитель, а Шива – Разрушитель всего во Вселенной. Троица на возвышении исполняла танец, как раз представляющий разные циклы Бытия – созидание, поддержание жизни и смерть. Индуисты полагают, что, если какой-то цикл убрать из устройства мироздания, то Вселенная просто не сможет существовать. Чтобы зародилась жизнь, требуется смерть, любое созидание нуждается в разрушении, а всякую новую жизнь надо поддерживать и развивать. И так до бесконечности. Ну что – интересно?

– Да, очень, – кивнула Беатрис, и по искоркам в ее глазах я догадался, что у нее появилась какая-то идея. – Ты, наверное, еще сам не понял, что рассказал план будущего произведения.

– Да уж, чего не понял, того не понял, – удивленно глядя на собеседницу, говорю я. – Можешь пояснить?

– Да тут и пояснять нечего: это план трехчастного романа о жизни, смерти и творчестве, – почти небрежно отзывается та. – В первой части, допустим, речь идет о том, как некий человек ведет тихое существование, чему-то учится, где-то путешествует, любит и ненавидит – словом, поддерживает как умеет данную ему жизнь. За этот период его бытия отвечает бог Вишну. Потом в жизни героя происходит судьбоносное событие – к примеру, у него находят неизлечимое заболевание, и тогда для него наступает этап разрушения, которым управляет Шива. Об этом будет вторая часть: персонаж вплотную сталкивается с мыслью о собственной смертности, борется за выживание и даже, возможно, для пущего драматизма переживает опыт клинической смерти – ну, это чтобы подготовить почву для его внутреннего перерождения. В третьей части герой, скажем, навсегда уезжает за рубеж и начинает серьезно заниматься художественным творчеством – происходит рождение новой личности, и этим циклом его жизни заведует Брахма… Ну что, как тебе в целом такой расклад?

– Ну ты даешь, – удивляюсь я. – Взяла и на пустом месте придумала сюжет, да еще с целой философской подоплекой!

– Так это ж самое важное, – отвечает Беатрис. – Когда в книге есть такой подтекст, возникает новое измерение – со своей особой глубиной и атмосферой. Читатель кожей ощущает, что за словами и поступками персонажей стоят таинственные силы, даже если в самой истории о них нет ни слова. А иногда эти силы определяют судьбу не только героев, но и самой книги. Мой преподаватель литературы утверждал, что творчество – процесс мистический: если автор сотрудничает с невидимым миром, он может создать гениальное произведение, которое обессмертит его имя.

– Так-так, мне это нравится, давайте будем с вами сотрудничать, – шутливо обращаюсь в пустоту, где предположительно находились невидимые соавторы, а потом снова говорю Беатрис: – Я предлагаю в первой части отправить героя в Китай, где он может изучать даосское искусство жизни. О смерти никто не знает лучше индусов, поэтому во второй части пусть поживет где-нибудь в Варанаси, рядом с погребальными кострами. Ну а заниматься творчеством пускай едет в Венецию – нормально придумал?

– Супер! – Беатрис поднимает большой палец. – А еще можно сделать так, чтобы твоя Венеция отражалась во всех остальных частях книги, как в зеркалах – точно так же, как реальный город отражается в каналах.

– Каким образом? – недоумеваю я.

– Ну, пусть твой герой с детства бредит Венецией, зная о ней по рассказам и картинкам. В ходе истории он может описывать, как в юности предощущал ее – задолго до того, как приехал лично.

– То есть мне нужно рассказать о собственных «отношениях» с Венецией? О том, как в детстве представлял ее благодаря альбомам и пластинке со стихами?

– Именно! Тогда, глядишь, выйдет что-то уникальное, а не просто нудное описание церквей и каналов – этого в литературе и так хватает. И еще: в других странах персонаж может случайно попадать в места, похожие на Венецию, – так она станет лейтмотивом всего романа.

– Слушай, классная задумка! – Я чувствую воодушевление и неодолимое желание тут же приняться за работу. – Еще бы хватило таланта и терпения все это воплотить.

– Ну, здесь уже все зависит от вас, господин писатель, – улыбается Беатрис и встает из-за стола. – Как говорила моя бабка, назвался груздем – лечись дальше.