Читать книгу Нить Ариадны - Роман Романов - Страница 2

Решение стать литератором пришло ко мне довольно неожиданно, но ему предшествовал ряд событий – они произошли одно за другим в течение суток, заставив задуматься о конечности всего сущего. Эти события вызвали во мне трепет перед неизбежностью смерти, но вместе с тем и потребность что-то ей противопоставить. Впрочем, обо всем по порядку.

Однажды ночью мы с Беатрис проснулись от грохота в спальне. Вскочив с кровати, я включил ночник и огляделся, пытаясь понять, что произошло, но спросонья не увидел ничего подозрительного. Беатрис быстрее меня сообразила, в чем дело, и указала пальцем на стену перед кроватью. Обычно там висела картина в тяжелой раме, а сейчас зияла пустота. Присмотревшись, я разглядел в полумраке упавшее полотно – оно лежало на полу изображением вниз.

– Плохой знак, – спокойно сказала Беатрис. – Такое случается, когда кто-то умирает.

– Да брось ты, – отмахнулся я. – Скорее всего, крепления не выдержали.

После беглого осмотра все-таки пришлось признать, что картина упала без видимых причин: просто сорвалась с крюка, намертво вбитого в стену.

Холст был специфический и вызывал у меня скорее внутренний озноб, нежели эстетическое наслаждение. На первый взгляд ничего особенного, просто изображение гондольера в черной лодке: он скользил по поверхности канала между двумя рядами зданий. Однако при виде тяжелого неба, которое нависало прямо над домами и сдавливало пространство, мне становилось трудно дышать. На заднем плане, где багровым пламенем полыхал закат, узкий зазор между палаццо напоминал вход в потусторонний мир, поэтому лодочник всегда напоминал мне Харона, переправляющего души в страну мертвых. Понятно, что замечание Беатрис в связи именно с этой картиной помимо воли проникло в душу и оставило там неприятный осадок.

Утром я обнаружил в почтовом ящике электронное письмо с незнакомого адреса. Открывал его с каким-то мрачным предчувствием – и оказался прав: из хабаровской клиники сообщили о смерти отца – он тихо скончался в одиннадцать утра по местному времени, не приходя в сознание после недельной комы. Выразили сочувствие и заверили, что мне нет нужды беспокоиться по поводу похорон, так как я заранее все оплатил. Я поблагодарил за известие и попросил прислать снимок с могилы отца.

– Какая разница во времени между Хабаровском и Венецией? – спросила Беатрис, когда я за завтраком поведал ей печальную новость.

– Девять часов, – ответил я, заглянув в интернет.

– Значит, в момент, когда он умер, у нас было два часа ночи, – посчитала Беатрис. – Именно в это время упала картина: знаю наверняка, потому что посмотрела на будильник, когда проснулась.

– Это просто совпадение, – сухо сказал я, хотя уже и сам успел провести параллель между двумя событиями.

– Ну, может, и так, – пожала плечами Беатрис и больше не возвращалась к этой теме.

Не могу сказать, что был подавлен отцовской смертью или преисполнен горя – скорее, испытывал какую-то ностальгическую тоску. Старик был моим единственным родным человеком на всем белом свете, и сейчас я вдруг остро ощутил, что совсем осиротел. Впрочем, в этом чувстве я находил некое удовольствие, и нужно было получше распробовать его на вкус.

Я в одиночестве пошел прогуляться по пустынным улочкам Каннареджо. Старые, обшарпанные стены домов в глубине квартала грустно глядели в воду. Они словно скорбели в унисон со мной о прошедших днях, о канувшей в небытие юности и уже далекой молодости. Однако наша скорбь была светлой, потому что у нас было чудесное настоящее: мы вели тихое, безмятежное существование в городе посреди моря, радовались каждому дню и не представляли иного счастья.

Вернувшись домой, я сел на диване в гостиной, включил телевизор и стал беспорядочно перебирать каналы, не пытаясь вникнуть в смысл происходящего на экране – просто было необходимо чем-то себя занять и отключить голову. Беатрис, сидевшая в кресле с журналом в руках, ничего не говорила, даже не просила уменьшить звук, хотя колонки орали во всю ивановскую. Внезапно что-то в одной из передач привлекло ее внимание, и она крикнула:

– Постой, не переключай!

Я вздрогнул и, придя в себя, тоже уставился на экран. Ведущий новостной программы Telenuovo сообщил, что в одном из каналов соседнего с нами района обнаружили тело молодого мужчины. Предположительно труп пробыл в воде несколько недель, и опознать погибшего по лицу практически невозможно – только по одежде. Полицейский, давший репортеру интервью, сказал, что, возможно, утонувший был жителем Венеции, который пропал без вести около месяца назад – следствию еще предстояло это выяснить. Показав фотографию (симпатичный парень тридцати трех лет, школьный учитель математики), полицейский попросил всех что-либо знающих о нем связаться с соответствующими органами.

– Печально, если утонувший и впрямь этот учитель. – Я наконец уменьшил громкость. – Обидно погибнуть в тридцать лет, да еще так нелепо – на дне канала. Правда, умереть в психушке, как мой отец, тоже не фонтан, но он хоть длинную жизнь прожил, на целых полвека больше, чем этот бедолага.

– Обидно, не то слово, – согласилась Беатрис. – Давай выпьем по рюмке граппы 4 за то, чтобы душа твоего отца поскорее попала на небо. А потом я тебя кое-куда свожу – нужно отвлечься.

– Давай, – кивнул я, чувствуя, что окончательно возвращаюсь в мир живых. – Граппа мне сейчас точно не помешает.

После двух рюмок, почувствовав тепло во всем теле и легкую дурь в голове, я объявил Беатрис, что готов отвлечься и идти с ней хоть на край Венеции. Учитывая, что мы и так жили на самом краю, в десяти минутах ходьбы от моря, в этих бравых словах было не так уж много авантюрного духа.

Оказалось, нам даже не пришлось покидать палаццо: через пожарный ход в подъезде Беатрис вывела меня на внешнюю винтовую лестницу. По ней мы взобрались на крышу с террасой, где стоял массивный стол на кованых ножках и литые стулья с ажурными спинками. С террасы открывался живописный вид на улочки с терракотовыми верхушками домов и на прихотливую сеть каналов, перерезанных арочными мостами.

– Вот это да! – присвистнул я, впервые глядя на Венецию сверху. – И почему это, спрашивается, меня до сих пор сюда не приводили?

– Нужен был подходящий момент – и сейчас он настал, – сказала Беатрис. – На вот, держи…

Она сняла с гвоздя бинокль, висевший рядом с дверью, и протянула мне.

– Ух ты, в шпиона я еще не играл!

Реальность, увеличенная в несколько раз, вдруг вторглась в мое личное пространство и приобрела какое-то странное качество. Предметы перед глазами теперь воспринимались совсем иначе: я их не столько видел, сколько осязал – руками, ногами, головой, шеей, грудью – всем телом. Я чувствовал каждую шероховатость в каменной поверхности тротуаров, каждую выбоину в зданиях; зеленый мох на ступенях набережных влажно касался стоп, а золото церковных куполов с головы до пят заливало расплавленной глазурью. Венеция словно отдавалась мне, и я всей кожей ощущал ее упругую плоть. Но при этом не мог сказать наверняка, что в нашей полубезумной эротической игре именно я овладевал ее красотой. В какие-то моменты казалось, что это она, опытная и коварная соблазнительница, завладела моим телом, моими чувствами, всем моим существом. Это было чертовски приятно, но в то же время у меня появилось ощущение, что чересчур интимные отношения с Венецией могут таить некую опасность и не стоит позволять себе сильно ею увлекаться.

Я опустил бинокль, чтобы прервать поток слишком уж интенсивных переживаний, но не сумел пересилить соблазн и снова поднес его к глазам. На этот раз нацелился на противоположный берег канала – там стоял ряд невысоких палаццо. Я отвлеченно скользил взглядом по одному из них, как вдруг меня привлекло окно на третьем этаже, где в этот момент зажгли свет. Я смутился: подглядывать за людьми в квартирах, разумеется, нехорошо, – но что-то подсказало ненадолго там задержаться.

В комнате была женщина средних лет в легком пальто и шляпе – судя по всему, она только что зашла домой. Женщина сняла пальто и небрежно бросила на диван, то же самое проделала с головным убором. Потом подошла к столу, стоявшему возле окна, и заглянула в открытый ноутбук. Не присаживаясь, скользнула глазами по экрану, но вдруг лицо ее исказилось, словно от сильной боли, и она одной рукой судорожно схватилась за сердце, а другой – за край стола. Несколько секунд стояла с открытым ртом, будто отчаянно пыталась сделать вдох, а потом как подкошенная рухнула на пол.

– Беатрис! – испуганно воскликнул я, прерывая наблюдения. – Женщине плохо, она упала! Похоже на сердечный приступ!

– Быстро покажи где, – подскочив ко мне, потребовала та.

– Вон, видишь свет в окне? – тыча пальцем в палаццо на том берегу, лихорадочно проговорил я. – Там!

– Поняла, – кивнула Беатрис, и, достав из кармана сотовый, позвонила в неотложку. – Скорая, срочно нужна помощь! Кажется, у женщины проблема с сердцем: она упала и сейчас, возможно, без сознания!.. Набережная Сан-Джоббе, красное здание прямо у канала, рядом с мостом Понте-делла-Креа… Нет, я не знаю, кто это. Приезжайте, я через пять минут буду возле дома и все объясню.

– Мне с тобой? – спросил я, пока мы бегом спускались по лестнице.

– Нет, не нужно, – бросила она через плечо. – Лучше разогрей ужин. Я приду, и мы поедим.

Беатрис вернулась через полчаса – тихая и какая-то потерянная.

– Как женщина? – бросившись к ней, спросил я. – Спасли?

– Нет. – Она покачала головой и устало опустилась на стул. – Скончалась от обширного инфаркта через пару минут после приезда врачей.

– Вот те раз, – растерянно произнес я. – А я-то думал, судьба меня нарочно заставила заглянуть к синьоре в окно, чтобы ей успели помочь…

– А вышло все иначе, – грустно улыбнулась Беатрис. – Видать, через тебя дали задание мне – присутствовать при смерти бедной женщины и помочь ее душе уйти в мир иной. Да-да, не смотри так: твоя возлюбленная – Ангел смерти и провожает людей в царство мертвых. Надеюсь, что хотя бы в Рай.

– Час от часу не легче, – пробормотал я, с изумлением глядя на Беатрис. – А можно поинтересоваться, как ты узнала об этой своей… гм… миссии?

– Потом расскажу, – устало пообещала она. – А пока, Слоник, будь ласков, плесни мне граппы – только, умоляю, не в этот наперсток! Налей треть стакана – мне сейчас очень нужно…

***

Было уже три часа ночи, а я все не спал: мысли по поводу этого странного дня никак не давали забыться. Обилие смертей за такое короткое время нанесло жестокий удар по моей внутренней безмятежности; сейчас, остро осознавая собственную смертность, я испытывал нечто вроде панической атаки. Да еще это признание Беатрис – что она, мол, проводник на тот свет! – честное слово, как-то многовато для моей бедной психики.

Сама она уснула практически сразу – еще бы, после такой дозы водки и без всякой закуски! Последуй я ее примеру, давно бы дрых без задних ног, а теперь вот сна ни в одном глазу. Впрочем, я уже не раз встречал рассвет, не проспав ни минуты, поэтому бессонница не слишком беспокоила – в конце концов, на работу с утра не вставать.

В какое-то мгновение я понял по дыханию Беатрис, что она больше не спит – проснулась и тихонько лежит рядом. Повернулся и положил руку ей на плечо, выбившееся из-под одеяла.

– Готов слушать? – спросила она, и я утвердительно промычал, поняв, о чем речь. Беатрис помолчала, а потом начала рассказывать свою историю:

– С детства меня все называли ангелом – кто в шутку, кто всерьез; словечко закрепилось и стало моим вторым именем. Конечно, я и представить не могла, что это имя станет и моей должностью. Впервые я столкнулась со смертью в девять лет: скончался мой дед, живший во Флоренции. Помню, тогда слово «умер» никак во мне не отозвалось: ехала с родителями в поезде, и казалось, что это просто очередное путешествие. Правда, не могла понять, почему дедушка, всегда такой энергичный и веселый, неподвижно лежит на кровати в черном костюме и все никак не просыпается, а лицо у него ужасно напряженное. Улучив минутку, когда все вышли из спальни, я проскользнула внутрь и схватила деда за палец – надеялась его разбудить. Но в этот миг произошло мое собственное пробуждение: я вдруг увидела, как от его тела отделяется еще одно – прозрачное, похожее на дым, но с человеческими очертаниями, даже черты лица можно было разглядеть. Я очень удивилась, но совсем не испугалась – наоборот, с интересом наблюдала, как этот прозрачный человек встал в полный рост, оторвался от постели, легко просочился сквозь потолок и исчез. А у мертвого деда лицо внезапно смягчилось, расслабилось, и на нем появилось выражение блаженства.

– Господи, и все это ты пережила ребенком?! – воскликнул я. – Да увидь я такое в девять лет, наверное, сам бы на месте умер от ужаса.

– Думаю, я с самого рождения была готова к этой роли, так что у меня никогда не было ужаса перед покойниками. Зато взрослые переполошились не на шутку, когда я рассказала им о случившемся. Правда, испугались вовсе не потому, что мне явился призрак. Они решили, что я на почве стресса немного повредилась в рассудке, и долго сокрушались – зачем, мол, вообще взяли с собой. Я поняла, что не все люди видят то же, что и я, и лучше об этом помалкивать.

– Да, я хорошо понимаю твоих родителей, – невольно хмыкнул я. – Надеюсь, тебя после этого не затаскали по врачам и психологам?

– Нет, обошлось, – улыбнулась Беатрис. – Я продолжала видеть призраков, отлетающих от умерших, но ни с кем этим не делилась. За последующие девять лет еще шесть раз наблюдала подобные сцены и чем старше становилась, тем чаще задавалась вопросом: зачем мне это надо? А в день восемнадцатилетия пошла на сеанс к женщине-тарологу, чтобы та прямо ответила на мой вопрос. Гадалка раскинула колоду карт и выложила все как есть: дескать, краса моя, тебе на роду написано быть Ангелом смерти и провожать людей в загробный мир, хочешь того или нет. Это не стало для меня открытием: к тому времени я и сама уже знала свое предназначение, просто нужно было подтверждение со стороны.

– Не зря тебя, значит, с детства называли ангелом – как в воду глядели, – сказал я. – Ну и как оно, нести такой крест?

– Нормально, – ответила Беатрис, – правда, чертовски утомительная работа, ты и сам заметил, не так ли?

– Заметил, – кивнул я. – А знаешь, я даже польщен, что лежу в одной постели с Ангелом смерти. Не каждый может этим похвастаться.

– Хвастать тут особо нечем, – усмехнулась Беатрис. – И вообще, хватит уже обо мне. Сам-то чего не спишь? По отцу убиваешься?

– Да нет, другие мысли одолели, – ответил я. – О том, что никогда не знаешь, где и когда тебя настигнет смерть – как парня из теленовостей или тетеньку с того берега. И все бы ничего, но возникает вопрос: что ты после себя оставишь, чтобы люди через месяц не забыли? Ну, дети, семья – это понятно. А лично ты как себе можешь обеспечить маленькое или большое бессмертие? И вдруг осознал, что в случае моего ухода не останется ровным счетом ничего – полнейшая пустота. От этого делается очень неуютно и даже страшно.

– Ну, у тебя еще полжизни впереди, чтобы сотворить нечто выдающееся, – попыталась успокоить меня Беатрис. – Храм, конечно, вряд ли построишь, и парк в пять гектаров не разобьешь. Но ведь есть еще и литература – говорят, весьма надежный актив для вложения в собственное бессмертие. Не думал об этом?

Я даже привстал на подушках – удивительно, почему такая удачная мысль до сих пор не приходила мне в голову.

– Ничего себе – а ведь и правда! Быстренько накропал сборник стихов или сочинил философский трактат, издал книжонку – и все, считай, уже заякорился в этом мире. А если станешь популярным, то тебе обеспечена и посмертная слава – хотя бы на десяток лет.

– Вот видишь, все проблемы решаемы, – улыбнулась Беатрис, – главное, поставить правильные цели. Как у тебя обстоят дела с сочинительством? Стихи писал когда-нибудь?

– Ну не то чтобы прям целенаправленно писал, скорее, они сами собой появлялись. Как правило, неожиданно.

– Любопытно. Можешь почитать?

– Могу, если хочешь. – Я немного смущенно почесал затылок. – Вот, например, одно двустишие на основе реальных событий:

В богомерзкую лужу кошачьей мочи

Угодил я нагою ногою в ночи.

– Очень мило! – рассмеялась Беатрис. – Нет, правда, прямо настоящая поэзия, с омонимами и аллитерацией. Давай еще что-нибудь.

– Хорошо, – кивнул я, ободренный ее реакцией. – Вот стишок побольше, называется «Наслаждения интеллектуала».

Не буду смотреть Гринуэя, 5

Отдам предпочтение Грину я.

А, нет, я же начал роман про Гренуя, 6

Буду читать и жрать кашу грибную я.

– Неплохо, – прокомментировала Беатрис. – Перемешал несколько культурных пластов двадцатого века и заел грибной кашкой – тот еще гурман. Давай дальше!

К тому моменту я уже вошел в раж, поэтому следующее стихотворение прочел с выражением и легкой ироничной интонацией, как настоящий чтец:

Картины Бертолуччи 7

Пронзают бета-лучи,

Так что смотрите лучше!

Не видите? Вот ведь бестолочи…

– Молодец, – похвалила Беатрис. – В чем тебя точно нельзя упрекнуть, так это в заезженных рифмах. Звучит довольно свежо.

– А, да, с последним стишком получилась интересная штука, – вспомнил я. – Он у меня родился двадцать четвертого ноября 2018 года, а двадцать шестого умер Бертолуччи! Получается, я за два дня предвосхитил его смерть и написал как бы прощальную речь – я офигел, когда об этом узнал.

– Представляю, – кивнула Беатрис. – Реально круто вышло. И ты не так прост, как может показаться: определенно умеешь выуживать из пространства закрытую информацию. Ладно, давай читай дальше.

– А нечего читать, – развел я руками. – Это все мое поэтическое наследие.

– В смысле, все-все? – с недоумением уточнила та. – За целую жизнь?

– За целую жизнь. Никогда не умел и не хотел писать поэзию. А эти четверостишия – лишь исключение из правила.

– Ну вот… – разочарованно протянула Беатрис. – А я-то уже задумалась о сборнике ироничных стихов. Ну ладно, ничего не поделаешь. А с прозой у тебя как обстоят дела?

– Ненамного лучше, – признался я. – Ну, в школе и студенчестве вел дневник, да еще в универе писал эссе на английском.

– Уже кое-что. Ты, по крайней мере, чувствуешь, что мог бы сочинить хоть небольшой рассказ?

– Трудно сказать, – пожал я плечами. – Но это более вероятно, нежели накропать новое четверостишие.

– Ладно, давай пока на этом остановимся, – зевнула Беатрис. – Торопиться некуда, можешь обдумывать тему сколько угодно. А сейчас все же попытайся поспать – утро вечера мудренее.

– Хорошо, попытаюсь. – Я понял, что уже и в самом деле смогу уснуть. – И да, кажется, я знаю, о чем бы мне хотелось написать.

– Ну вот и славно, – пробормотала Беатрис, уплывая в сон. – Спокойной ночи, Слоник.