Читать книгу Ленинградская защита Владимира Сонатова. Патриота и шашиста. Роман о жизни и смерти - Саша Игин - Страница 2

Уголь оставлял на грубой столешнице бархатисто-черные следы, ломкие и беззащитные. Володя водил обгорелой ольховой веткой с сосредоточенным упрямством, выводя квадрат за квадратом. Пахло пеплом, сухой землей под полом и щами, упорно томившимися в печи вторые сутки. Восемь на восемь. Восемь на восемь. Он считал про себя, закусив нижнюю губу. Каждая клетка должна быть идеальной.

– Ну что, полководец, поле боя готово? – из-за спины раздался низкий, пропахший махоркой и ветром голос.

Володя не обернулся, только кивнул, закончив последнюю линию. Отложил уголек, сдул с доски серую пыль и провел ладонью по своему творению. Черная сажа въелась в трещины старого дуба, подчеркнув его прожилки, будто намечая будущие маршруты для еще не рожденных битв.

Отец, Алексей Степанович, тяжело опустился на лавку напротив, и дерево скрипнуло ему в ответ. Его большие, изуродованные работой руки осторожно поставили на стол две жестяные баночки. В одной – две дюжины шляпок от бутылок, тщательно обточенных по краю и выкрашенных в темный цвет свекольным отваром. В другой – столько же крышечек, но побеленных мелом, разведенным на молоке.

– Бери белых, – сказал отец. – Пусть первый ход будет твоим. Как у царевича.

Володя высыпал перед собой белые «шашки». Они блестели тускло, как зимнее небо за единственным замерзшим окном. Отец тем временем расставил свои, темные, по темным клеткам на его стороне. Руки его двигались медленно, с какой-то непривычной нежностью, будто он сажал не самодельные кругляши на нарисованную доску, а нечто живое и хрупкое.

– Запомни, Володя, – начал он, не поднимая глаз. – Здесь нет пешек. Каждая шашка – уже воин. И у каждого воина – свой путь. Прямо. Только прямо. Пока не дойдет до края. Тогда станет королем. Получит корону. И пойдет, куда захочет. Назад, вперед… Но чтобы королем стать, нужно дойти.

Первый ход. Володя передвинул шашку. Скрип железа по дереву прозвучал громко в тихой избе. Отец ответил. Так началась их первая и последняя партия.

Шли они долго. Сумрак сгущался в углах, вытесняемый дрожащим светом лучины. Володя терял шашки одну за другой, сгребаемые широкой ладонью отца в отставшую жестяку. Но одна, самая дальняя, упрямо пробиралась к краю доски. К коронации.

– Вот видишь, – хрипло улыбнулся Алексей Степанович, когда Володя наконец водрузил на свою чемпионку вторую белую крышечку. – Добрался. Теперь она сила.

И в этот миг Володя увидел то, чего не замечал в пылу игры: лицо отца было серым, как зола, под глазами залегла глубокая, лиловая тень, а пальцы, поправлявшие «дамку», слегка дрожали.

– Пап?

– Ходи, ходи, царевич, – отец махнул рукой, но голос его потерял плотную бархатистость, стал каким-то просвечивающим, сиплым.

Партию они так и не доиграли. На следующее утро Алексея Степановича не стало. Сказали – надорвался. Сердце. Его забрали быстро, будто стерли с доски неудачно поставленную фигуру.

Тишина в хате после этого стала иной. Глухой, завершенной, как последняя клетка на нарисованном поле. Мать, Мария, не плакала. Она молча перемыла всю посуду, вымела каждый угол, а потом села на ту самую лавку, перед столом с недописанной битвой.

– Здесь нам больше не жить, – сказала она в немытый пол, глядя на черно-белое поле. – Поедем. В Ленинград.

Володя, прижавшийся к косяку, молчал.

– Там… город знаний. И возможностей, – она произнесла эти слова, как заклинание, вычитанное в потрепанной газете. Потом ее взгляд упал на шашки, застывшие в середине доски. Она протянула руку, взяла одну – простую, белую, ту самую, что первой пала вчера под натиском отцовских темных сил. Обточенный кружок железа, побеленный мелом. Подержала в ладони, сжала.

– Возьми, – сказала она Володе, положив шашку ему в руку. – Больше ничего не бери. Только это.

Она была холодной и невероятно тяжелой для своего размера. Володя сжал ее в кулаке, и острые края впились в ладонь, оставив белый след.

На следующий день они уехали. Хату заперли. Стол с нарисованной углем доской остался стоять посередине пустой горницы, с незавершенной партией, застывшей в ожидании хода, который никогда не последует.

В кармане заношенной шинели Володя держал единственную вещь, взятую из прошлой жизни. Простую деревянную шашечку. Не крышечку, нет. Накануне отъезда, ночью, он нашел в сарае обрубок березы, ножом и терпением вырезал из него грубый кружок, обточил песчаником до гладкости. И покрасил, как у отца, мелом, разведенным на слезах.

Она лежала у него в кармане, не огранённый алмаз памяти, стершийся от постоянного прикосновения пальцев до состояния кости, до состояния сердца. Двигаться только прямо. Пока не станешь царевичем.

Поезд на север шел медленно, увозя их прочь от запаха полыни и горячего ветра, в страну болот, гранита и призрачных белых ночей. Володя прижался лбом к холодному стеклу, за которым проплывал бесконечный, плоский как доска мир, и сжимал в кармане свою шашечку. Единственный уцелевший солдат с поля последней битвы. Единственный компас, указывающий направление, в котором больше не было черно-белых клеток, а был только один путь.

Вперед. Только вперед.